Читаем Мальчик, который рисовал тени полностью

Там, над столом, рядом с коллекцией глазных яблок, висели его рисунки. Ему не нужно было заходить внутрь, чтобы их увидеть: всю обстановку он знал как свои пять пальцев. Менгеле позволял Йоилю гулять где вздумается, даже заходить в кабинет, и вообще относился к нему иначе, чем к остальным детям. Например, разрешал рисовать, везде развешивал его картинки, дарил их медсестрам и с неподдельной гордостью показывал другим эсэсовцам.

Когда художница из Биркенау пришла зарисовывать близнецов, Йоиль с открытым ртом наблюдал за ее работой. Его очаровало то, как из хитросплетения карандашных черточек вдруг, словно живые, проглядывали глаза, обретали форму лица. Дина рисовала лучше всех, с кем когда-либо сталкивался Йоиль. Выпросив листок бумаги и обломок уголька, он нарисовал дорожку, ведущую к кухням. Одна из медсестер повесила этот набросок на стену. Дядя Менгеле сначала нахмурился, потом пригляделся и расплылся в невыразительной, но довольной улыбке. После обеда он принес альбом и коробку карандашей «Лира». Еще никогда в жизни у Йоиля не было таких дорогих карандашей. С тех пор их крыло блока № 10 постепенно наполнилось его рисунками.

«Зибен, ахт!»

Он поскакал дальше, оставив кабинет Менгеле позади.

Коридор был длинным и темным. Обитатели блока боялись этого места. Двери по обеим сторонам распахивались, словно голодные пасти, и с проглоченными людьми происходило нечто чудовищное. Временами из-за дверей доносились жуткие крики. Еще больше пугали ночные шепотки, тяжелые шаги, напоминавшие глухой бой часов, и стоны, от которых по спине бежали мурашки. Кое-кто утверждал, будто это призраки умерших во врачебных кабинетах. Блок кишел призраками. Их можно было увидеть по ночам, когда эти создания в молочно-белых саванах скользили вдоль стен или елозили по оконным стеклам, ни с того ни с сего покрывавшимся испариной. Или их присутствие замечали по мерцанию лампочек. А лампочки в блоке мерцали постоянно.

Йоиль собрался с духом.

«Нойн».

И замер перед раскрытой настежь дверью. Внутри было темно, если не считать слабенького свечения в глубине комнаты. Проем черным глазом пристально уставился на Йоиля. Подняв взгляд, тот в полумраке прочитал надпись на табличке у дверного косяка: «Сигизмунд Браун».

Вдруг дверь со зловещим скрипом пришла в движение. Наверное, виной тому был сквозняк из приоткрытого окна, но Йоиль не мог отделаться от мысли, что истории о привидениях все-таки правда. Он покрепче прижал к груди альбом, стараясь заглушить стук сердца. Однако, вместо того чтобы развернуться и удрать, отважно сунул нос в чернильную темноту лаборатории.

Пока они ехали в поезде, мать, слыша, что он заговаривает с эсэсовцами в надежде подтянуть свой немецкий, частенько приговаривала: «Йоиль, Йоиль, слишком уж ты у меня бойкий и любознательный, не доведет тебя это до добра».

Но с тех пор, как они прибыли в лагерь, именно живой ум, любопытство и некий природный дар, отличавший Йоиля от других близнецов, в том числе от его брата Габриэля, спасали ему жизнь и приносили дары в виде шоколадок, кубиков рафинада, а то и старенькой игрушки. Он с Габриэлем и немногими избранными жил в блоке № 10, а не в бараках Биркенау, грязных, тесных и завшивленных, как ему рассказывали. Йоиль и Габриэль носили домашнюю, прежнюю одежду, им не приходилось ежедневно шлепать пешком несколько километров до лабораторий Аушвица, где их измеряли и обследовали. «Разве это не добро?» – размышлял Йоиль.

«Цейн!»

Собрав всю волю в кулак, он сделал шаг и героически пересек границу, отделявшую сумрак коридора от черноты кабинета. Словно прыгнул в колодец. Внутри было темно, хоть глаз выколи.

Нашарив выключатель, Йоиль щелкнул тумблером. Комнату залил холодный свет, такой яркий, что пришлось тереть глаза, прежде чем что-то стало видно. Приставив ладонь козырьком ко лбу, Йоиль огляделся. Кабинет ничем не отличался от прочих в блоке. Моргающая лампочка осветила обычные белые кафельные стены и гранитный пол. Взгляд пробежал по железным каталкам, странным приборам, покрытым плиткой лабораторным столам и остановился на шкафчиках, набитых лекарствами, на сияющей раковине и фотографии фюрера, смотревшего на Йоиля неодобрительно.

Окно было открыто, однако в воздухе висел странный запах. Не антисептика и не формалина, с помощью которого врачи консервировали свои находки. Йоилю показалось, что он уже чуял где-то этот запах. Не только здесь, в лагере, но и у себя дома, в Болонье. Неуловимое воспоминание сдавило сердце тоской, Йоилю стало грустно.

Он тихонько вышел на середину комнаты.

Кое-где в щелях между кафелем чернела засохшая кровь. На полках стояли стеклянные банки – там плавали почки, сердце и мозг. Еще зародыш, свернувшийся клубочком, точно в животе у своей мамочки; рядом стояла корзинка с красными яблоками. Йоилю тут же захотелось есть.

Он огляделся в поисках стула, чтобы влезть на него и взять яблоко, но тут его внимание отвлекла смежная комната, откуда и исходило слабое медовое свечение.

Йоиль пошел туда.