Читаем Мальчик и Шкай (СИ) полностью

Тумай не знал, кто это и почему ему столько уважения - этот удивительный человек был не старше других, а в его селении обычно кланялись только старикам. Имя архиепископа Мисаила не значило для него ничего. Не знал он и того, что это был необычайно строгий в постах и горячий в молитве преданный слуга Бога, в обычной жизни чуравшийся богатства и роскоши, так что внешне его трудно было отличить от монаха. Но служил он в самых дорогих одеяниях, полагая, что нет торжественней и величественней действа, чем храмовая молитва. Жить надо в теснотах и труде, но в храме все должно быть устроено богато, украшено драгоценностями, золотом, цветами и прочими дарами земли, считал он. Все лучшее требуется отдать Богу в благодарность за то, что Он создал мир, наполнил его добром, светом и благом.

В толпе было душно. Лишь только показался этот высокий человек, все сомкнулись, на мгновение став едины. На глазах Тумая люди превращались в облако, в бесконечный горячий поток. К странному человеку будто со всех концов мироздания тянулись жгучие лучи, и он принимал их в ладони, сам наполняясь светом. Мальчик чувствовал, что и он тоже преображается, становится невесомым, отрывается от земли, бессмысленно перебирает ногами в воздухе. Ему навстречу летят золотые птицы, и он чувствует себя родственным им. Стремится высоко-высоко, туда, где сияет что-то - и это не солнце, а золотой крест на груди этого доброго человека, ставшего огромным, заполнившим собой весь мир. Мальчик парит в небе, раскинув руки, кружит над крепостью, которая свысока кажется совершенно не страшной, напоминает деревянную игрушку. Он опускается к куполам, садится на их маковки, и снова взлетает. Его, как ветры, несут голоса певчих:

- Достойно есть славити...

Тумай вновь устремился в бесконечную лазурь, к пуховым облакам, которые скрывали небесные светила. Мальчик думал, что вот-вот достигнет обители создателя всего мира - и верховный бог Шкай увидит его, примет, как самого дорогого своего ребенка. Мокшанин вспомнил, как дедушка Офтай рассказывал, что земля четырехугольна, и в каждом из углов стоит серебряный столб. Столбы эти не встречаются, друг с другом не видятся. Вот бы проверить это, самому увидеть - тянуло улететь в далекую звенящую дымку, да помнил он, зачем здесь, и что не следует покидать крепость, хотя так легко научился летать...

Он очнулся от обморока, ощутил на спине чьи-то руки. Его держали, заглядывали прямо в глаза, били по щекам. Лица казались страшными и вытянутыми. Тумай не сразу поднялся, и лишь когда его окропили холодной водой и резко поставили на ноги, он увидел, что находится по-прежнему на земле, у врат собора. Толпа мнется, расступается, и человек в красивой одежде стоит прямо перед ним и смотрит строго, но как-то особенно, будто видит его душу, понимает боль, отчаяние и страх, которые рвали его на части в этой чужой, душной крепости.

Тумай снял с плеч котомку, достал берестяные туески с сушеными и свежими ягодами, медом и другими дарами леса. Все это протянул он архиепископу. Тот улыбнулся шире, движением посоха приказывая мужчинам в похожих на его, но иного цвета и без украшений одеждах, принять подношение. И тогда Тумай нелепо протянул дрожащий палец и ткнул в крест на груди архиепископа. Толпа загудела, но Мисаил одним взглядом прервал шум:

- Мальчик, ты хочешь принять крещение? - вновь раздался его голос-колокол.

Тумай закивал, жестами показывая, будто надевает на шею крест.

Мисаил воссиял, обернулся к храму:

- Благодарни суще недостойнии раби Твои, Господи о Твоих великих благодеяниях на нас бывших, славяще Тя хвалим, благодарим, поем и величаем Твое благоутробие! - пел архиепископ. - Благодетелю Спасе наш, слава Тебе!

Он подхватил своим голосом толпу, как ветер поднимает из пыли сухие ветви, и все стали наперебой читать молитвы, креститься, шуметь - Тумай ничего не понимал, и вновь поплыл в жаре, теряясь. Он думал, что снова поднимется к небу, но человек в красивых одеждах обернулся, и мальчик... удивился его слезам.