Читаем Магическое искусство Эмили Бронте полностью

Случай этот говорит о многом. Отчасти он рассеивает домыслы о тяжких страданиях юной Эмили в отчем доме. Нам с дистанции в полтораста лет, вкусившим плодов постиндустриального прогресса, кажется, что Эмили была задавлена однообразием повседневности, прозябала в провинциальной глуши. Думается, прав Г.-К. Честертон, заметивший, что "роль дикой и бедной юности сестер Бронте сильно преувеличена"[*Честертон Гилберт Кит. Писатель в газете. М., 1984, с. 53.]. Да, жили скудно, одевались более чем скромно, готовились учительским трудом зарабатывать на жизнь, но их несчастье состояло не в этом. "Сестры Бронте прежде всего утверждали незначительность всего внешнего", замечает Честертон. Утверждали не только в книгах, но и в собственной жизни.

В стоящем на отшибе доме и на вересковых пустошах, где часто мелькала ее высокая мальчишеская фигурка, Эмили дышала воздухом свободы. Только здесь она могла быть сама собою, и это было одним из немногих доступных ей благ, которым она не хотела поступиться. Вот почему, оказавшись за пределами Хоуорта, она рвалась поскорее вернуться.

Трагедия Эмили Бронте не в бедности и даже не в отъединенности от большого мира. Добровольное затворничество в Хоуорте - следствие трагедии. Смысл же ее в неразрешимом конфликте сильной духом, одаренной личности с "невзрачнейшей из эпох", с этим "скучнейшим и прозаичнейшим из всех веков", как назвал свое столетие Оскар Уайльд. Для эпохи романтизма драма Эмили Бронте не так уж необычна. Истоки ее и в вечном споре с самой собою, в постоянной неудовлетворенности, что всегда было источником тайных мук натур незаурядных, глубоких.

Эмили отличала повышенная эмоциональность, не та, что бьет ключом, выплескиваясь в экзальтации, а интенсивная напряженность чувств, глубоко затаенная страстность, лишь внезапно прорывающаяся, подобно синим язычкам пламени, что пробегают вдруг по углям, подернутым пеплом.

По характеру Эмили была замкнута, молчалива. У Шарлотты, у Энн были подруги, у нее - никогда. Оказавшись с Шарлоттой в Брюсселе, она тотчас возненавидела его. В пансионе мосье Эгера, известном своей безупречной репутацией, где сестры совершенствовались в немецком и французском (испробовав к этому времени силы на поприще гувернанток, они ощутили потребность более основательного знания языков), Эмили ни с кем не общалась. Ее раздражали неумеренная восторженность юных пансионерок, их наивные благоглупости, пустые с претензией на "светскость" разговоры, умение поддерживать которые считалось признаком хорошего тона. Она казалась высокомерной, но за надменностью скрывалось не только презрение к посредственности, но и невероятная застенчивость, и неуверенность в себе.

Информируя отца о значительных музыкальных успехах Эмили, проницательный мосье Эгер вскользь замечает, что она постепенно освобождается от застенчивости, от той унизительной неопытности, которую позже Честертон назовет "уродливой невинностью". В то же время от учителя французской словесности не укрылись мужской склад ума, завидная логика, редкая сила духа, неукротимая воля этой скованной двадцатичетырехлетней девушки. "Ей следовало бы родиться мужчиной - великим навигатором", - уверенно заключает он.

Эгер находит, что по отношению к Шарлотте Эмили держится как диктатор. Такое же впечатление сложилось и у Элизабет Гаскелл, хотя она никогда не видела Эмили, подружившись с Шарлоттой после безвременной смерти ее сестер. Вероятно, все так и было, но Шарлотту эта "тирания" не тяготила, хотя, судя по письмам, Эмили нередко озадачивала и возмущала старшую сестру.

Эмили, несомненно, была человеком нелегким в общении, характер ее был исполнен противоречий: резкая, своенравная, упрямая, нетерпимая, она была нежна и терпелива с теми, кого любила. Она была человеком долга. Покинув Брюссель без сожаления в связи с известием о смерти тетушки, она полностью приняла на себя заботы о слепнущем отце и неудачнике-брате, который, постепенно спиваясь, пристрастился еще и к опиуму. Шарлотта стыдилась опустившегося Патрика Брэнуэлла - Эмили преданно ухаживала за ним, погибающим от чахотки. Сама безнадежно больная, она находилась при нем до последнего часа и помогла подняться, чтобы встретить смерть, как он того хотел, стоя.

Каждое утро, встав раньше всех, она растапливала печи, замешивала и пекла хлеб и успевала переделать уйму домашней работы, прежде чем состарившаяся служанка Табби появлялась в кухне. Ее часто бил озноб, она непрерывно кашляла, но не позволяла никому жалеть себя. "Она выглядит очень-очень исхудавшей, - с тревогой пишет Шарлотта подруге. - Но бесполезно расспрашивать ее, ответа не последует. Еще бессмысленней рекомендовать лекарства, она их категорически не принимает".

Утром 18 декабря 1848 года Эмили поднялась как обычно, а после завтрака взялась за шитье, и только по прерывистому дыханию, мертвенной бледности и особому блеску глаз было заметно, что она с трудом превозмогает боль. В полдень, всегда отказывавшаяся от услуг врача, Эмили попросила послать за ним. Через два часа ее не стало.