— Тогда уходи только в том, что на тебе, ничего больше тебе здесь не принадлежит.

— Вот поэтому я и должна уйти отсюда.

Я подошла к Бою с таким гордым видом, на какой только была способна.

Уже у двери я оглянулась, хотя и не знала, что надеялась увидеть. Бальсан хлебал свой коньяк, глядя куда-то в пространство. Я ухожу от него с одним лишь чемоданом, набитым моими шляпками и кое-какой одеждой, которую сшила сама. Он спас меня, он защищал меня, но в ту минуту я почти не сожалела о том, что делаю ему больно. Этот дом, который почти четыре года был и моим домом, казался мне теперь бездушным нагромождением камней, и, как только я отсюда уеду, он сразу забудет обо мне.

Я снова повернулась к Бою и тут услышала, как Бальсан тяжело вздохнул:

— Я приоткрыл дверцу клетки, а ты, мой вороватый друг, решил отпустить ее на волю. Но будь осторожен. Как волка ни корми, он все в лес смотрит.

Бой ничего не ответил, только крепко взял меня за руку, и мы пошли прочь.

Действие второе

Улица Камбон, 21

1909–1914 годы

1

Париж.

Как описать эти первые месяцы? Я стала жительницей города, о котором мечтала всю свою жизнь. Работы по сносу домов, построенных еще в Средние века, перепланировке узких улочек, начатые во времена Второй империи, были завершены, запутанные лабиринты кривых переулков с дешевыми многоквартирными домами сменились широкими бульварами с роскошными зданиями цвета слоновой кости, великолепными парками и площадями с фонтанами.

Несколько недель я привыкала к городскому шуму, к громким автомобильным рожкам, заглушающим стук экипажей и цокот копыт запряженных в них лошадей, к грязи и экскрементам, наполняющим воздух смрадом и вонью. И всюду люди, множество людей на улицах, в бесконечных кафе, ресторанах, бистро и театрах. Художники, музыканты, танцоры, скульпторы, лавочники, владельцы магазинов, продавцы рыбой, от бедных до богатых, — все это размывало социальные границы в мире, как выразился Бой, свободном от предрассудков и условностей, где о нас судят не по тому, какими мы родились, а по тому, какими мы стали.

Это было так ослепительно и так возбуждало, что по ночам я не могла уснуть. Бой повез меня на авеню д’Илен в 16-м arrondissement[18] показать дом, где он вырос. При виде великолепного особняка, когда-то принадлежавшего баронам Рошфо, меня охватила паника, поскольку только теперь я начала понимать, какие мы с Боем разные по происхождению. Потом уже, во время обеда в «Максиме», он рассказал, что после смерти матери, когда ему был двадцать один год, его отец вернулся в Лондон. И теперь их дом арендует какое-то посольство. И все это таким тоном, будто для него подобные перемены — обычное дело. Пускай Бой и не аристократ, как Бальсан, но его семья почти так же богата, однако я подозревала, что они намного богаче Бальсана.

Бой водил меня и в другие места: мы побывали в великолепных торговых центрах с огромными витринами — в универмагах «Принтемпс» и «Бон Марше», в роскошной «Галери Лафайет», где продавалось все, что душа пожелает: от мебели до готовой одежды, дешевых чулок и доступной обуви. В этом изобилии было нечто языческое. Накупив кучу новых шляпных заготовок для работы, одежды, необходимой для того, чтобы вписаться в этот новый мир, поскольку все, что я привезла с собой, за исключением шляпок, сидело на мне как на огородном пугале, я, зачарованная увиденным, открывала для себя этот новый мир, а Бой только усмехался.

У Боя были и деловые встречи, но на них он меня с собой не брал, например торжественные собрания, мероприятия в престижных клубах. Бой объяснял это просто: хотя ему было совершенно наплевать, что говорят о нем люди — и действительно, на таких мероприятиях он частенько появлялся не в черном фраке, как того требовал этикет, а в твидовом костюме, — однако он не мог позволить себе обидеть или больно затронуть щепетильные чувства тех, с кем у него были деловые отношения, появляясь в обществе с любовницей, какой бы очаровательной она ни была.

Так что я оставалась одна и бродила по его пустой холостяцкой квартире в районе Елисейских Полей среди бордовых стен, мебели красного дерева и натюрмортов с дичью и пшеничными колосьями. С террасы я видела черный скелет Эйфелевой башни и наблюдала, как модно одетая публика фланирует по бульвару, заходит в магазины или в кафе выпить вечерний аперитив.

Было ли мне одиноко? Еще как, словно ягненку в лесу. Париж казался мне свирепым и жадным волком, которому не терпится проглотить всякого несчастного неудачника, а я была совершенно не готова к битве с ним — пока. Зато я лихорадочно работала, устроившись в свободной комнате в дальней части квартиры: надо было изготовить как можно больше новых шляпок. Бой частенько возвращался домой поздно ночью и находил меня склонившейся над работой. Во рту у меня торчала вечная сигарета, глаза горели фанатичным огнем, а пальцы были в кровь исколоты иголкой.