Читаем М. А. Бакунин полностью

По всей вроятности, Лермонтовъ, если бы дожилъ до лтъ политической зрлости, оказался бы силою революціонною и, быть можетъ, гораздо боле мощною и эффектною, — даже, главное, эффектною, — чмъ самъ Бакунинъ. Въ Михаил Александрович, по безпредльной широт души его и по неизмримому добродушію, всегда имлось преобширное пространство для шаговъ отъ великаго въ смшному, чего въ сумрачной, презрительной, скрытной и себялюбивой натур Лермонтова совсмъ не было. Лермонтовъ былъ человкъ съ громадно развитымъ инстинктомъ самосохраненія противъ комическихъ и неловкихъ положеній: качество — для политическаго дятеля необычайно важное, изъ первозначущихъ; въ этомъ отношеніи Лермонтову помогала печоринская половина его характера. Наоборотъ, Бакунинъ родился на свтъ съ полнйшею атрофіей способности остерегаться и различать возможности своихъ faux pas. Въ теченіе сорока лтъ своей революціонной практики, онъ только и длалъ житейски, что спотыкался, падалъ и вставалъ, чтобы опять упасть на какой-нибудь трагикомически непредвиднной колдобин, и снова подняться. И все это съ поразительною бодростью никогда не унывающаго самосознанія, съ веселымъ хохотомъ надъ собственною неудачею и съ неукротимою энергіей вровать и дйствовать на пол проиграннаго сраженія — во имя и для лучшихъ временъ. Очутись Лермонтовъ въ положеніи Бакунина, хотя бы во время несчастной морской экспедиціи Домонтовича и Лапинскаго на помощь возставшимъ полякамъ 1868 г., онъ не выдержалъ бы такого остраго удара по самолюбію и сдлался бы или преступникомъ, убійцею — мстителемъ за неудачу, или самоубійцею съ угрюмаго, одинокаго отчаянія. Бакунинъ переварилъ свинецъ и этой нравственной тяжести. Онъ только погрызся малую толику съ Огаревымъ и Герценомъ, а въ особенности съ Герценомъ-младшимъ, Александромъ Александровичемъ. Письма друзей къ Бакуннну въ это время, да и вообще при всхъ его безчисленныхъ «провалахъ», замчательны по тону: это посланія не равныхъ къ равному, но строгихъ, умныхъ, развитыхъ родителей къ талантливому, но слишкомъ живому и легкомысленному ребенку, который, получивъ самостоятельность, пользуется ею лишь затмъ, чтобы длать вреднйшія шалости и ломать дорогія игрушки. Бакунинъ былъ во многомъ виноватъ, но только бакунинское добродушіе могло снести тотъ тонъ свысока, какимъ Герценъ и Огаревъ отчитывали его за вины его. Съ Лермонтовымъ одинъ намекъ на подобный тонъ повелъ бы къ дуэли. «Большая Лиза», какъ звали Бакунина Герценъ и Мартьяновъ, только слушала и «утиралась». Именно это выраженіе — «утерся» — употребилъ Огаревъ въ письм своемъ о ссор Бакунина съ Катковымъ. Мы будемъ ниже говорить объ этой исторіи. Вообще, пассивность предъ оскорбленіемъ личности, часто даже прямое непониманіе такъ называемыхъ унизительныхъ положеній, полное отсутствіе индивидуальнаго самолюбія по буржуазному кодексу — самыя замтныя черты бакунинскаго характера, съ перваго раза странно удивляющія, даже поражающія и, пожалуй, шокирующія непривычнаго изучателя. Я не знаю человка, который боле Бакунина проводилъ бы въ жизнь ту скептическую и насмшливую теорію о «вопросахъ чести», что такъ неотразимо убдительно и убійственно для этой «условной лжи» выработала неумолимая логика Шопенгауэра. Недаромъ подъ конецъ жизни Бакунинъ восхищался Шопенгауэромъ и держалъ сочиненія его настольною книгою. Три четверти переписки своей Бакунинъ велъ по женскимъ адресамъ и псевдонимамъ (Лиза, Анна Калмыкова, синьора Антоніа и т. д.) и, въ заключеніе житейской карьеры, подписался «Матреною» — подъ обязательствомъ, выданнымъ Нечаеву подчиниться его диктатур въ случа, если бы даже Нечаевъ приказалъ ему длать фальшивыя бумажки. Конечно, — замчаетъ біографъ Бакунина, М. П. Драгомановъ, — обязательство было написано только формы ради, въ примръ послушанія для молодыхъ революціонеровъ, и Михаилъ Александровичъ никогда не сталъ бы длать фальшивыя бумажки. Вотъ тутъ опять огромная разница съ Лермонтовымъ. Этотъ, напротивъ, если бы насущное дло того потребовало, очень спокойно фабриковалъ бы фальшивыя бумажки, какъ его Арбенинъ велъ фальшивую игру. Но никогда не далъ бы Лермонтовъ обязательства длать фальшивыя бумажки по чьему-либо приказанію, никогда не согнулъ бы свою волю въ дисциплину другого, никогда не унизилъ бы себя до состоянія «Матрены» или «Большой Лизы». Лермонтовъ — анархистъ по аристократическому бунту выдающейся личности противъ общества, котораго она выше и горда сознаніемъ, что выше. Бакунинъ — анархистъ по демократическому сочувствію, анархистъ ради общества, совершенно пренебрегающій своею природною возвышенностью надъ его уровнемъ, въ идейномъ фанатизм справедливости и равенства готовый обрубить самому себ ноги на прокрустовомъ лож демократіи, съ котораго он, по огромному его росту (и тлесному, и духовному), непокорно торчали. Лермонтовъ родился, чтобы стать властителемъ думъ и царемъ толпы. Бакунинъ имлъ въ своемъ кругу капризныя диктаторскія замашки и даже бывалъ нсколько разъ настоящимъ политическимъ диктаторомъ, — въ Праг, въ Дрезден, въ женевской, какъ тогда выражались, «интернаціоналк». Но, въ дйствительности, въ натур его совершенно не было дара властвовать, повелвать; онъ былъ только «излюбленный человкъ» толпы, ея трибунъ и зеркало. Онъ принималъ каждаго человка вровень съ собою: качество, при которомъ нельзя быть «повелителемъ». У него была въ высшей степени развита способность апостола Павла — быть эллиномъ съ эллиномъ, обрзаннымъ съ обрзаннымъ, свободнымъ со свободнымъ и ропщущимъ, готовымъ освободиться, рабомъ съ угнетенными, ожидающими освобожденія рабами. Если онъ заставлялъ повиноваться себ, то отнюдь не царственными sic volo, sic jubeo, но силою убжденія, въ результат бурныхъ диспутовъ, страстныхъ споровъ. Онъ не приказывалъ, а уговаривалъ, — уговаривалъ часто грубо, съ крикомъ, бранью, неистовствомъ, но, все-таки, уговаривалъ. И вс его распоряженія и дйствія не были окончательными: подлежали обжалованію, апелляціи, отмн отъ высшихъ революціонныхъ инстанцій, которымъ онъ, когда сознавалъ себя неправымъ, — маленько побурливъ, — конфузливо и смиренно подчинялся. Таковъ, напримръ, въ мелочахъ, — извстный случай съ энтузіастомъ-офицеромъ, котораго Бакунинъ «диктаторски» услалъ было изъ Лондона неизвстно зачмъ въ Яссы, если бы не вступился со своимъ скептическимъ veto А. И. Герценъ. А въ крупномъ масштаб — весь импульсъ его по длу польскаго возстанія, столь рокового для популярности «Колокола», загубленнаго именно настойчивостью Бакунина, чтобы лондонская русская литературная и идеологическая революція слилась съ польскою революціей дйствія на Виліи и Висл.