Читаем Лживый век полностью

Что же означало «принять революцию»? Это означало признать напрасность усилий десятков предыдущих поколений по обожению Русской земли. Это обожение проявлялось в давние эпохи через создание в глухих урочищах или по берегам рек монастырей и других намоленных мест, через обретение бессчетными родниками и озерами святых характеристик. Напрасными были не только жертвенное служение религиозно-этическому идеалу подвижников, изначально ютившихся в сырых пещерах, в глухих урочищах или на кочкарниках и впоследствии преобразовавших неудобицы в знаменитые монастыри и прочие божьи обители, бессмысленными были и отражения неприятельских нашествий, героизм тысяч и тысяч людей, полегших на полях сражений. Тщетными были возведения храмов на средства миллионов людей, пекшихся о спасении своих душ; никчемным оказывалось и само строительство необъятной империи, требовавшей слитных усилий сменяющихся поколений. Пустопорожними были вдохновенные порывы поэтов, создание великих романов, опер, красивейших архитектурных ансамблей. Все это в речах комсомольских активистов отдавало «буржуазностью», «империализмом», «мрачным средневековьем», «проклятым царизмом» — мерзостью.

Поощряя молодых людей на осквернение могил и святынь, на глумление над памятью предков, большевики прививали комсомольцу убеждение в своей безнаказанности, касающейся любых выходок, направленных на уничтожение «насквозь прогнившего мира». Главное требование, предъявляемое к комсомольцу, заключалось в его неукоснительном следовании «курсу партии». Впоследствии, «партийная линия» будет более чем замысловатой или зигзагообразной, но роль начальника, в качестве вершителя человеческих судеб, останется неизменной. Уже тогда, молодой человек из «сознательного подроста» хорошо понимал: не столь важно, что ты умеешь делать, потому что любого мастера, «спеца» нетрудно скрутить в бараний рог и заставить работать, — гораздо важнее быть начальником для любого высоко ученого мужа или умельца. Так начальник представал в глазах комсомольцев образчиком для подражания. А комсомол, в качестве организации направляемой самим вождем, становился питомником начальников, которые получали навыки управления людьми «зевом» или «наганом».

Не «принявшие революцию» коренные петербуржцы, москвичи, нижегородцы, ярославцы бежали из своих родных городов на все четыре стороны: в губернии, куда еще не добралась советская власть, в глухие уездные городки, где эта власть пока еще не утвердилась или где еще не показала свой плотоядный оскал, в соседние страны с более устойчивым политическим климатом. А в столицы и крупные города усиливался приток «прирожденных» марксистов, как с окраин России, так и из-за рубежа. Бывшие маляры, портные, парикмахеры, фармацевты, торговцы краденным и контрабандисты, сапожники и старьевщики, налетчики и наемные убийцы точно расслышали зов своего Хозяина. Они бросали все свои неотложные дела и устремлялись в великорусские города, где происходили столь многообещающие для них события. Они всем сердцем принимали идеи диктатуры пролетариата, охотно вставали под кумачовые стяги, быстро осваивали революционную риторику, и столь же сноровисто занимали ответственные посты в карательных органах, в бюрократических учреждениях, становились комиссарами в воинских частях, комсомольскими вожаками или пополняли собой ряды агитаторов-пропагандистов. Также быстро они занимали квартиры, оставленные «старорежимными элементами». Иногда в этих квартирах оставались женщины с грудными или малолетними детишками на руках: с такой обузой ведь далеко не убежишь. И тогда эти женщины превращались в наложниц новоявленных легионеров, а малые дети начинали воспринимать незваных пришельцев за своих отцов

Сумбур в понятиях и категориях присущ мышлению представителей оккупационного режима, испытывающего определенные трудности не только с переводом на русский язык трудов основоположников марксизма, но и вынужденных прибегать к русскому языку, осуществляя свои управляющие воздействия в условиях крайне изменчивой политической ситуации. Называясь «большевиками», марксисты-ленинцы тем самым настаивали на том, что выражают волю большинства населения страны, хотя являлись в развороченной России малопонятным, а чаще всего — ненавидимым меньшинством. Те тысячи людей, которые получали пулю в затылок за «антисемитизм», вряд ли могли бы внятно объяснить, кто же такие «семиты», безграничную свободу волеизъявления которых столь свирепыми методами отстаивала советская власть. Навязанное марксистской пропагандой и впоследствии ставшее привычным словосочетание «диктатура пролетариата» — это всего лишь псевдоним оккупационного режима, который сумела установить партия большевиков. Являясь деструктивной тоталитарной сектой, эта партия опиралась на Хама, который ощутил вкус вседозволенности и который был готов с оружием в руках защищать обретенную вольницу, чтобы навсегда остаться Хамом.