Читаем Львы и Сефарды (СИ) полностью

— Ты ведь знаешь, что случилось с Малкольмом? — спрашиваю я первой. — Знаешь, чьих это рук дело?

— Разумеется. Малкольма ведь сбили Гончие, — Госпожа садится за стол, на который с потолка гулко капает вода. К горлу подступает ком: пытка водой — самое жуткое, что только могла изобрести Лиддея. — Думаю, мне нет смысла лгать тебе. То же самое касается и тебя.

— Это почему же? — Я поднимаю брови.

— Потому что ты ведь тоже Гончая, — отрезает она. — И меня не волнует, где и с кем ты была после них. Клеймо на твоей шее — вот что главное. Поэтому ты здесь… И кем же ты успела стать?

И я отвечаю:

— Королевой.

Что-то меняется в ее глазах. Я могла ожидать чего угодно, только не этого. Сарцина щурится, сдвигает брови, отчего между ними пролегает тонкая морщина, а затем — резко встает с места. Я тоже, все еще не понимая, что происходит. В ее взгляде больше нет превосходства. Теперь я могу поклясться: она смотрит на меня как на равную.

— Ты была их Королевой… и оставила их? — спрашивает она.

— Что ж. Равно как и ты. — Я складываю руки на груди.

— Сколько тебе лет, Данайя?

— Восемнадцать.

Пауза.

— Столько же, сколько было тебе.

Сарцина поджимает губы, так что они образуют тонкую линию. Она говорит не с пленницей. Она говорит с женщиной, повторившей ее судьбу. И тут я понимаю: именно так и надо действовать. Чем ближе я окажусь к ней, чем больше она станет верить мне, тем лучше для меня. А она уже начинает верить. Да ведь и я не лгу. Все, что я говорю — правда. Горькая и неприглядная для нас обеих, но все же — правда.

— Что ты знаешь про меня? — спрашивает Сарцина, чуть погодя.

— Я знаю главное, — не теряюсь я. — Я знаю, что ты жива. Ни разу не захотелось открыться и Малкольму тоже? Ни разу не было и мысли подать о себе хоть какой-то знак? Ни одна женщина не смогла бы так, как ты.

— Странно это слышать от его нынешней жены, — усмехается она криво. — Ты ведь знаешь, что он сделал со мной и с моим народом?

— О ком ты? — вырывается у меня.

И это бьет в самую цель. Госпожа замирает. В самом деле, она и сама не знает, кто она и чья она. Дитя народа эшри, Королева-Гончая, альхеда… Но ее замешательство длится всего пару мгновений. Еще миг — и вот она уже во всей своей красе, холодная и жестокая, смертельно опасная. Машина, а не женщина. Равно как и я. Наверняка она все знает обо мне. И она знает, что я превосхожу ее хотя бы в силе. Глупо было бы думать, что она меня боится. Но осторожна со мной она будет. Я об этом позабочусь.

— Он предал нас, — говорит она, и я вижу, как бьется жилка на ее шее. — Меня и эшри. Да и черт бы с нами, в самом деле. Он землю… ради жизни своего дезире.

— Своего… кого? — Я подаюсь вперед.

— Дезире.

Сарцина делает шаг вперед и бесцеремонно вытаскивает листок у меня из-за воротника, так что я даже не успеваю оттолкнуть ее руку. Она торжествующе поднимает его на вытянутой руке и смотрит на меня сквозь него. Бумага такая тонкая, что все просвечивается. От дыхания этой женщины рисунок подрагивает, словно на ветру. Кажется, еще чуть-чуть — и я увижу ту самую надпись безо всякого света. Я пугаюсь. Я этого не хочу.

— Клятва под Львиными воротами, — Голос Сарцины, внезапно окрепший, эхом разносится по помещению. — Они говорили тебе об этом?

— Про воссоединение народов? Да, — вдруг вспоминаю я. — Но как все это связано?

— Дезире — люди, связанные клятвой, разрушить которую может только смерть или предательство. Люди, чьи судьбы… повторяются. Это среди эшри, — поясняет она. — Аделар был его дезире.

— Он и есть его дезире, — возражаю я.

— Больше нет.

Я замолкаю. Я не знаю, что известно Сарцине о трижды переплетенных линиях, о птицах Истока, о ранении Аделара и о примирении двух Стерегущих. Это слова, произносимые шепотом в темноте, в безлюдных коридорах и во внутренних комнатах — слова, сказанные для того, чтобы о них услышали и с крыш. Седая Госпожа — Госпожа тишины. И однажды, сдается мне, во всех жизнях, исполненных чьих-то вставок и исправлений, жизни нас троих будут отмечать особым знаком: мол, «совсем не могли молчать».

И тогда я снова говорю:

— Что тебе известно?

Вопросы в лоб — мое проклятие.

— Ни одна жизнь дезире не может встать выше долга перед землей, — Она встает и поднимает с земли горсть мелкого песка. Просеивает его сквозь пальцы. — Ни одна и никого. Дезире связаны землей. Родной землей. Один из них не может принадлежать чужой земле. Тем более — земле врагов.

— Земля — лишь прах от плоти нашей!

— Вот именно, Данайя, — Глаза Сарцины недобро блестят. — Земля есть мы. Мы есть земля. Поэтому… и началась война. Поэтому и были сепаранты. Мы разных земель, мы разной плоти. Лиддиец азарданцу не брат и не соратник.

— Но они вышли из нас! — напоминаю я.

— Они ушли, избрав чужую землю, — Она отряхивает руки от песка. Он сыплется на ее чистую одежду. — С тех пор прошло не одно десятилетие. В них не осталось нашей плоти. И Малкольм знал это. Выбрав жизнь своего дезире, он предал свою землю. Это разрывает связь. Связь плоти между ними.