Читаем Лупетта полностью

Мы восседали-возлежали на искусственных шкурах, распластанных по паркету, грязно-желтых шкурах никогда не рычавших медведей с засаленными пейсами шерсти, все в табачной перхоти, попивая коньяк вприкуску с чаем и медом, медом — потому что Лупетта озябла, простыла там, в студии, зимнее ню, между прочим, чревато простудой, пчи, будь здорова, пчи, еще раз будь, что смешного, просто я заметил, что ты всегда чихаешь дважды, у меня, кажется, температура, дай проверить, ну как же ты так, и когда я, проявляя должную заботу, попросил у хозяина какое-нибудь лекарство, не обязательно покрепче, он сказал, давай-ка меду, как рукой снимет, что снимет, куда снимет, и вот уже Лупетта, благодарно улыбаясь, зажав в ладонях чашку с отломанной ручкой, обжигаясь, глотает целебное средство, в котлах его варили и пили всей семьей малютки медовары в пещерах под землей, это откуда, а вы разве в школе не учили, да что-то не припо-пчи, будь, пчи, еще раз будь, стеклянные змейки меда, падающие из мельхиоровой ложечки в чашку, медленно танцуют в янтаре чая, словно под дудкой заклинателя, сплетаясь и расплетаясь, кружа, дрожа, оседая, завороженно глядящая на них Лупетта кажется совсем незнакомой, с липким приглашением губ и влажными от чиха ресницами, скорее не незнакомой, а чужой, да-да, именно так, чужой для чужих, но когда меня окатывает хрустящий озноб отчуждения, Лупетта, словно спохватившись, словно придя, прискакав, прилетев в себя из какой-то далекой несебятины, моргает, кивает, улыбается, именно так, все сразу, все одновременно, и кладет голову мне на плечо не глядя, помешивая чай, в котором на месте уснувших змей взметнулся листопад кружащихся чаинок, кружащихся чаек в томном багрянце заката, галдящих чаек, которые из последних сил стараются увернуться от слепо карающей ложки, ну хватит уже мешать, что мешать, кому мешать, поднимая голову и зевая, да я о чае, пей, пей, пока горячий, пока не остыл, вместе с тем я чувствую, что и я горячий, что и я не остыл, слушай, давай здесь останемся, и пока Лупетта вместо ответа сонно тыкает в кнопки, дозваниваясь до мамы, сейчас, только спрошу, стараясь не задеть чашку, я отодвигаюсь к кивающему в такт музыке Кушакову, мама, мамуля, ты меня слышишь, я приду утром, нет, в гостях, нет, хорошо, обещаю, слушай, а можно мы останемся, нет вопросов, мастерская в твоем распоряжении, надо только матрас затащить, поможешь, почему такой узкий, а ты думал здесь пятизвездочный отель, возьми вот плед, сойдет вместо одеяла, только сюда не клади, видишь, потолок осыпается?

Мне всегда нравилась эта сетчатая дранка, выступающая из-под опавшей штукатурки, деревянная плетенка, уложенная давно истлевшими руками век с копейками назад. Ее рассохшиеся серые петли свисают с потолка, точно ремни безопасности в доисторическом трамвае, трамвае, который везет нас по одному ему ведомому маршруту, весело бренча на стыках рельсов, кружа и петляя, на глазах ускоряя свой бег и сжимаясь, ссыхаясь в совсем уж крошечный вагончик, летящий по серпантину американских горок, да так, что желудок скачет резиновым мячиком от копчика до подбородка, и даже сглотнуть, сглотнуть даже никак не удается, до тех пор пока в горящие на ветру уши не заползает медовый знак вопроса:

— Мы что, будем здесь спать?

***