Читаем Лунный плантатор полностью

… — Понимаете, молодой человек, — Семибаба вальяжно развалился на стуле и манерно щелкнув тонкой пластинкой платиновой зажигалки так же манерно прикурил длинную ароматную сигарку. — Журналистика, такая штука, — Семибаба помедлил выпуская дым. — Что заниматься ею могут либо умы чрезвычайно изощренные, либо совершеннейшие бездари. Вам понятно? — Петр Алексеевич пристально посмотрел на Родиона, так словно только, что открыл ему какую-то важную истину до которой Родион без него ни за, что бы сам не додумался.

Глаза у Семибабы были влажные и маслянистые. Странное сочетание глубочайшей мировой скорби по невинно убиенным и утонченной старческой похоти патологического импотента. Человеку попавшему под перекрестный огонь этого взгляда начинало казаться, что он совершил нечто постыдное и такое смывается только кровью.

Родик легко выдержал этот взгляд, но на вопрос Семибабы предпочел не отвечать давая понять, что вопрос этот, само собой, риторический.

Два кусочка сахара полетели в керамическую чашку с кофе. Родик невозмутимо принялся размешивать сахар ложечкой, предоставляя Семибабе возможность выдержать театральную паузу.

— А вы мне нравитесь, молодой человек, — сказал Семибаба и уголки его аристократического рта чуть вздернулись в усмешке.

— Вы мне тоже, — в тон ему ответил Родион и положив ложечку на блюдце сделал несколько глотков из чашки.

— Умница, — похвалил Петр Алексеевич и затянулся сигаркой. — Не теряете нить.

— Не сочтите за бестактность, — Родион продолжил разговор. — Вы относите себя к умам изощренным?

— Молодой человек, — Семибаба стряхнул с сигарки столбик бархатного пепла. — Я тридцать лет в журналистике. В разное время мои опусы награждались всевозможными государственными премиями. Я обласкан власть предержащими. Мое перо по праву можно считать золотым. Да, что золотым! Платиновым! — Петр Алексеевич многозначительно постучал пальцем по лежащей на столе зажигалке. — Но увы — я совершеннейшая бездарность. Так, что вы прощены. Хотя за комплимент — спасибо, — усмехнулся Семибаба, и элегантно повернувшись в пол оборота к буфетчице за стойкой громко произнес. — Аннушка, солнышко! Еще пол ста коньячку, будь добра!

— Хорошо, Петр Алексеевич, — ответил буфетчица и, оторвавшись от экрана телевизора заколдовала над бутылками в баре.

— Но знаете, что? — Семибаба наклонился к Родиону. — Если бы тридцать лет назад, мне, студенту журфака кто-нибудь осмелился бы сказать, что я бездарность — я порвал бы его на месте одними зубами, как лисица-полевка разрывает тушку хомячка.

— Я так понимаю, — сказал Родион. — Ваша снисходительность к самому себе — снисходительность мэтра увенчанного лаврами?

— Понятливый молодой человек? — улыбнулся Семибаба и, понизив голос добавил. — Просто копаясь в говне со временем сам начинаешь ощущать себя говном, — презренное эстетами слово «говно» Семибаба проговаривал со смаком воинствующего интеллигента. — Журналистика, молодой человек, обслуживает человечестве в его, так сказать, экскремнтальной части, — Петр Алексеевич сделал ударение на «метальной». — Репортеры — это ассенизаторы человечества увешанные перьевыми ручками, блокнотами, диктофонами, фотоаппаратами, видеокамерами — орудиями, так сказать, труда — совковыми лопатам, стальными ершами, вантусами, дезодорантами и туалетной бумагой разного колера. Вам понятно?

— Ирония — да, — улыбнулся Родик.

— К дьяволу иронию! — масло во взгляде Семибабы вспыхнуло. — Чему нас учили в институтах? За фактом видеть явление. Делать из говна конфетку! «Открытие единственного общественного туалета на Садовой улице ничто иное как очевидный прогресс в сфере культурного обслуживания населения!»

Чему научила меня моя репортерская практика? Чистить сортиры в головах, подтирать задницы сильным мира сего и считать гонорар столбиком. Вам понятно!?

Аннушка принесла коньяк и блюдце с лимонными дольками. Семибаба сходу опрокинул в себя стопку янтарной жидкости и закусил лимончиком.

— Повтори, пожалуй, Аннушка, — кивнул Петра Алексеевич тщательно пережевывая лимонную корку.

Аннушка пожала плечами и ретировалась за стойку.

Родик про себя отметил, что лимонные дольки тоже похожи на лунный полумесяц.

— Знаете, за что меня двадцать лет тому турнули из «Комсомольской Правды»? — Семибаба благодушно улыбнулся.

Влажная волна в глазах Петра Алексеевича затушила масляный пожар. А может быть это просто коньяк так умиротворяюще на него подействовал.

— За, что? — из вежливости спросил Родик.

— По заданию редакции меня отправили в Сибирь на строительство «Байкало-амурской магистрали». Освещать, так сказать, стройку века… Аванс выдали довольно приличный… Командировочные, опять же… Я, недолго думая, закатился с этим авансом в один из подмосковных домов отдыха, и ни в какую Сибирь, стало быть не поехал.