Читаем Луна за облаком полностью

«А Софья умерла быстро, как-то сразу, не успев никого подго­товить к своей смерти,— пришло ему в голову, когда он смотрел на капельки смолы, проступившие сквозь порванную кору повергнз*- того, но все еще живого дерева.— Умерла сразу, и вот уже наутро заострился нос, глаза ушли глубже и вся она стала маленькой и ху­дой. Сразу... не успев никого подготовить, умерла».

Шум мотора мешал, не давал сосредоточиться. Трубин увидел, как бульдозерист, набрав разбег, направлял нож на уродливый пень, торчавший из песка. Но пень был могучее ствола и устоял после тяжелого и тупого напора. Машина взяла задний ход, задрав лезвие ножа. Мотор рокотал все сильнее и вдруг, взревев и при­спустив нож, бульдозер кинулся на искромсанный пень и снова отошел, не одолев его. Все вокруг было изрыто гусеницами, и Тру­бин видел в песке белые раны порванных корней, тех самых, что

Окончание. Начало в .\s.\s 1, 2, 3.когда-то кормили дерево и держали его на земле. Теперь дерево было сломано, повергнуто и отброшено со своего места, а корни продолжали, как ни в чем не бывало, цепляться за землю, словно бы здесь ничего еще и не произошло...

«Да, Софья умерла быстро,— опять подумал Трубин.— Ее уже давно нет со мной. Весна вот... А она умерла зимой, когда снег ле­жал на клумбах. И Даша шла по больничному двору в валенках... Как давно! А все еще жива... в памяти, в сердце, даже в вещах. И долго ли так? Ах как долго все это будет! Терзать, томить, мучить воспоминаниями и снами. Бедная Софья... Как она неосторожно по­ступила с собой!»

Мотор рокотал за окном и сбивал с мыслей. «Сколько он еще будет возиться с этим пнем?»—с раздражением спросил самого се­бя Трубин и подошел к окну. Пня уже не было, только щепки ва­лялись там и тут, а бульдозер накатывался все туда же, рвал и кромсал уже корни — то последнее, что оставалось от росшего здесь когда-то дерева.

Григорий то смотрел на поверженную сосну, то на бульдозер и думал о том, что совсем скоро окрестные жители забудут о том, как погибло дерево. И никто не вспомнит о сосне, что росла здесь и давала тень кусочку песка и пищу и отдых пролетавшей птице.

Рокот мотора затихал. Бульдозерист отъезжал к краю двора, чтобы оттуда начать срез бугров.

Двор со всех сторон обступали желтые, зеленые, красные ко­робки крупнопанельных домов. Прощай. Косая тропка, со своими знаменитыми лопухами и репейником! Прощайте, серые, вросшие в сыпучую землю, домики, с картофельными грядками на задах, с собачьими цепями через весь двор, с замшелыми срубами колод­цев!

Григорий вспомнил старую улицу, где он жил когдз-то с Софь­ей и Фаиной Ивановной. Представил тополь и яблони, когда-то так волновавшие Софью. Стало немного грустно и захотелось хоть на мгновенье увидеть все это, почувствовать те запахи и услы­шать те шумы, что принадлежали той старой улице и ее обитате­лям. Он вспомнил дядю Костю, непревзойденного матерщинника, Славу Быховского, крановщицу Грушу, карточную королеву всей этой компании...

Трубин как-то уже после смены квартиры повстречал дядю Кос­тю и тот неожиданно заговорил с ним, обрадованный тем, что пе­ред ним бывший сосед.

— И мы теперь не веревочкой подпоясываемся,— балагурил дядя Костя, улыбаясь.— Три комнаты, кухня, ванна... Рачее-тс нас окошки от ставен никогда не освобождались, так вашу так... Извините на слове. А только у самых стекол, бывало, шаркали с утра до ночи всякие прохожие, полюбите мою мамашу... Извините на этом слове. Один шаркоток стоял. Бывало, какая живая копейка завелась — на водку!

— Вы что, не пьете?—не удержался Трубин.

— И не спрашивайте, Григорий Алексеич. Ни-ни...

— Неужели не употребляете?

Дядя Костя весело хмыкнул:

— По субботенькам... как же... Только по субботенькам! А Ва- нюшку-то помните, Григорий Алексеич? Старуха его сказывает... Завербовался он куда-то: не то в Магадан, не то... А перед тем снял в квартире титан и пропил. Пропил!— с удовольствием повтори.^-: дядя Костя, радуясь тому, что он не такой, как Ванюшка.

За окном видно, как лошадка, потряхивая удилами, потащиласо двора поверженную сосну. И тут же бульдозер, глухо урча, ки­нулся разделывать землю...

На столе лежало распечатанное письмо от двоюродной сестры Софьи. Хотелось взять его и сжечь, сжечь...

После Софьи осталось столько платьев, туфель, платков. Куда все это? Ее двоюродная сестра—многосемейная. Взял да и отослал посылку, и вот ответ... Один из пуховых платков протерся, туфли не на том каблуке... И слова: «Что мы — нищие, что ли, принимать ваши обноски?» Ах, как неприятно, как глупо, как ужасно! Разве он мог подумать, что так выйдет? Ему-то что было делать с Софьи­ными вещами? Взял и отослал.

Софьиных вещей Трубин боялся. Ему казалось, что от них что- то исходит, какой-то молчаливый укор мерещился ему всюду, где бы ни натыкался его взор на что-то из Софьиного.