Читаем Луна за облаком полностью

— Очень даже просто. Такие случаи бывают. Погуляет на воле иной уркаган и «завяжет». Это означает — бросает воровать. Бросает по многим обстоятельствам: кому тюрьма не понравилась, у кого со­весть заговорила, кто видит, что у него перспективы нет. Ну вот, «за­вяжет» уркаган, а на него когда-то было «дело» заведено: у нас или в колонии, или еще где. За то «дело» ему грозит кое-что. Но он все равно идет в милицию, сдается на милость и рассказывает о своем «деле», надеясь на снисхождение. И ясно, этого добивается. Ни вот... должен вас огорчить... часики-то пока не нашлись, преступник успел их продать, кому — не знает или не хочет сказать. Оцените их сто­имость. Это для приобщения в суд.

— Не представляю, какая им цена.

— Примерно. Это ж не для комиссионного магазина.

— Ну, если вам обязательно надо... Они стоят литр водки. Не больше, не меньше. Чепезубов получил за часы литр водки.

— Вам даже это известно? Странно... Каким образом?

— Случайно встретился с его покупателем. И хочу вас заверить, что мы поладили с ним, никаких недоразумений между нами нет.

— Придется дать знать по начальству, и если что — вызвать повесткой.

— Как вам угодно.

«Время будто бы остановилось для меня, а ведь этого нельзя до­пускать.— думал Трубин после ухода сотрудника милиции. —Нельзя. Время все-таки движется!»

Было это или не было? Полчаса назад...

На столе недопитые водка, пиво, стаканы, рюмки. И ничего из закусок. «У меня нечего подать на стол. Хожу по столовым,— оправ­дывался Трубин. — В магазин то некогда, то забываю».

«Нечего — так нечего»,— сказали ему.

Неудобно, неловко чувствовал он себя. Оправдывался несвязно, неубедительно. А для человека, может быть, в жизни самое тяже­лое — оправдываться.

Бабий посмеивался:

— Григорий Алексеич, да брось ты с этой закуской! Что мы, жрать сюда пришли? Водку запьем пивом. Колька!— Это он Вылко- ву. — Ты чего мало взял пива?

— Да у меня язва.

— Желудка?! Неужели? Вот бедища!

— Да не-ет, не желудка. Язва кармана!

Они вот все время шутили и ему посмеяться бы вместе с ними, но за стеной неслышно сидели Софья и Фаина Ивановна, от них тя­нуло на него отчужденностью — смех в горле застревал.

В главном корпусе ничего особенно не случилось. Забывать Тру­бина никто не собирался. И у него отлагло на душе, посветлело.

Лишь однажды задело за живое. Бабий сказал, что они бетонируют с прогревом плиты. Он знал, что с прогревом... Но пока об этом молча­ли — это одно, а когда проговорились,— это уже другое. Они поняли, что ему неприятно, и заговорили о Ленчике Чепезубове.

— Я с ним объяснился, Григорий Алексеич,— сказал Вылков.— Объяснился железно! «Можешь ли ты жить на белом свете после этого?» Ну он, должен вам передать, он, как узнал чьи часы, Григо­рий Алексеич, так глаза потерял. «Врешь,— говорит,— брешешь!»— «Ты бы,— говорю,— брехал, а не я. Иди и спроси у Трубина»—«А он что — знает?» — Это Ленчик у меня спрашивает. «Как же ему не знать, когда он сам про тебя и подумал».

— Колония ему, что дом родной,— вставил Федька Сурай.

«И этот пришел сюда»,— подумал Трубин.

— Тебя бы туда,— сказал Вылков.

— За что?

— До чужого тоже охоч.

— Я не ворую. Два-три гвоздя, если возьму когда. Разве в том воровство? Я и использую гвозди аккуратно: ни один не согну, не выброшу. Не то, что ты.

Трубин спросил:

— Чепезубов сам сообразил пойти в милицию или вы ему надо­умили?

— Сам. Мне бы такое на ум не пришло,— ответил Колька. — Просил он меня... «Передай,— говорит,— Трубину, чтобы он на суд не приходил. Если придет, побег устрою прямо на суде». Так и ска­зал — слово в слово.

Выпили, посидели. Перед самым уходом Федька Сурай стукнул ладонью по столу:

— Я в пух разобьюсь, а обещание сдержу!

Его спросили: «Какое обещание?»

— Ни геоздя не возьму!

— Давно бы так, а то: «Использую гвозди аккуратно »,— пере­дразнил его Колька.

Григорий провел остаток вечера, как у костра в холодную пого­ду. Этим боком к костру — другой бок замерз. Так и текло время: не скажешь, что окоченел, но не скажешь, что и согрелся. Но поскольку время отдаляло от него все дальше и дальше Бабия. Кольку, Миха и оставляло при нем за стенкой дощатой Софью и Фаину Ивановну, то постепенно тепло уходило, выветривалось и все сильнее давало о себе знать чувство тягостного одиночества и неуютности. «Надо по­скорее убираться отсюда,— думал он. — Уехать куда-то, что ли? А куда?»

Ленчик Чепезубов перед тем, как сдаться милиции, пошел к Флоре и вызвал ее на улицу для «важного разговора».

— Ты опять подвыпил ?— недовольно спросила ока, заметиБ, что он раскраснелся. — Никогда не приходи ко мне, если так...

Ленчик прищурил глаза и сказал мечтательно:

— Как бы я хотел лежать у тебя в больнице с отмороженной ногой!

Она посмотрела на него и вздернула губу: «Придуривай, мол, да знай меру».

— Я ведь почему выпил, Флорочка?— продолжал Чепезубов все так же мечтательно. — Я снова отправляюсь путешествовать в края не столь отдаленные. Я тебя вижу, ты меня нет...

Флора нахмурилась и взяла его за рукав. Она-то уж научилась понимать его словечки: «Я тебя вижу, ты меня нет».

— Ты чего натворил?