Читаем Луна за облаком полностью

— Григорий Алексеич!— Цыбен хлопнул Трубина по плечу. — Люблю таких... Чтобы все знали, все умели... Вот таких! Люблю!

Хозяйка подхватила Чимитдоржиева под руку и увела. «Богине» только этого и надо. Она затащила Трубина на кухню и, крепко сжи­мая его руку, говорила о мужской трусости, хуже которой ничего Нельзя придумать. Он уже порядочно выпил и слушал ее снисходи­тельно.

— А вы мне сначала показались похожей на скульптуру,—сме­ясь, сказал Трубин.— На красивую холодную скульптуру.

— Не-ет, я не такая,— ответила она и умолкла. А глаза ее что- то говорили, продолжали за нее навивать обрывочные клубки слов и мыслей, но Трубин ничего не понимал.

Пришел Бабий. Отозвал Трубина.

— Григорий Алексеич, Софья ушла. Домой.

— Ну, что же. Ушла так ушла.

Он сильно потер ладонью лоб, пытаясь собраться с мыслями, и решить, что надо ему делать, если из гостей ушла Софья, не предуп­редив его. «Приревновала к этой... «богине». И еще ей про Флору ста­ло известно».

— Ты ей о Флоре что говорил?

— О Флоре?— Бабий подумал. — Вроде бы ничего

— А где Чимитдоржиев с Твердохлебовым?

— Недавно ушли.

— Слушай... Почему у Твердохлебова виноватое лицо?

— А черт его знает! Хотя... будешь виноватым... — спохватился Бабий,— когда у него сплошь сырая рейка, ему бабы в поселке про­ходу не дают. Он пол настелит, а через месяц трещины пойдут...

Бабий, пошатываясь, ушел к гостям. У Трубина, было, ворохну­лось чувство тревоги за Софью: как-то она дойдет одна? Но тут его повели в комнаты, где уже раздавались голоса о том, что самое время покататься на санках.

Трубин запомнил лунную дорожку, скрип полозьев, хохот «боги­ни». Звезды кидались по сторонам, будто ошалелые, темные крыши АОмов поворачивались навстречу и следили за санками, склоняясьнад ними мертвыми стеклами окон. Откуда-то падал снег. Трубину казалось, что невидимое существо едет позади его и посыпает над головой снегом. Где-то кричали разноголосо:

— Вот летит!

— Еще вот!

— Опять!

И нельзя понять, о чем эти голоса — то ли о падающем снеге, то ли о летящих санках.

Потом все стихло. Снег уже не падал. И ничего не видно —ни крыш, ни звезд. Кто-то тормошил его за плечо.

— Григорий Алексеич!

— А? Что?

— Да это я, Бабий.

«Славно нагулялся,— подумал Трубин с каким-то неосознанным раздражением не то на себя, не то на Бабия. — Не хотел же на эти именины идти. И зачем пошел? Напился. Софью обидел».

Открыла ему Фаина Ивановна.

— Никто тебе не попадался?— спросила она. — Не налетал никто?

Трубин, зная ее вечные страхи перед ночным городом, улыб­нулся:

— Да кто там налетит! Никого нет на улицах.

— А Софью-то ограбили!

— Вот тебе раз! Как это? Где, когда?

— Возле дома пристал парень какой-то. Снял часы. Пальто, го­ворит. снимай. А у нее сердце, сам знаешь, слабое. Напугалась. Лад­но, что железнодорожник какой-то не то на дежурство, не то с де­журства шел. Парень-то и убежал, а часы так и не отдал. Ни жив?., ни мертва пришла Софья, и меня перепугала. Она не спит и я не сплю. И зачем вы по отдельности из гостей-то направились?

— А я и не видел, как она ушла. Не сказала...

В дверях показалась Софья.

Трубин спросил, как выглядел тот, что отобрал часы.

— Мне не до этого было, не до разглядывания.

— Ты же говорила, что сухощавый из себя, высокий,— вставил Фаина Ивановна. — В милицию бы надо заявить. Бывает, что и на ходят награбленное.

— Пропади они пропадом, эти часы,— сказала Софья. — Разве о них думаю?

— А и верно,— согласилась мать. — Часы-то так себе...

Днем приходили двое из милиции. Поговорили с Софьей. Допь. тывались у нее приметы грабителя. И спрашивали, который час бы. и возле какого дома он остановил ее и что при этом сказал. И про того железнодорожника спрашивали: как да что? Записали, какие изъяты часы. Показывали ей снимки: «Не этот ли был случаем?»- «Нет, не этот. Тот был сухощавый, высокий».

Софья отвечала нехотя, равнодушно. Ей было не до чего. Жизн как-то утрачивала для нее последние краски. Весь выходной дег она бесцельно слонялась по квартире, не находя себе места. Гляде. ' в окно. Снег казался подсиненным чем-то. «Это от сумеречного света»,— подумала она. Она знала, что подсиненный снег — это красива но не испытала ничего — ни капельки радости. Долго смотрела н сухостойный тополек, сдавленный сугробами.

«Придет весна, солнце растопит сугробы, все зацветет, а он так i останется голым, без листьев, никому ненужный, забытый. И со мной это же будет... для всех лишняя. — Григорию-то уж наверняка. Я согласилась вернуться домой потому, что люблю его, не могу без него. Но разве Григорию легко простить меня?»

Рвущиеся крики подступили к самому горлу и страдальческие моршины исказили ее лицо. Она не стеснялась слез и искаженного лица. зная, что она одна и никто ее не увидит. Да так ей было и легче.