Шуляк Станислав Иванович

Лука

Станислав Иванович Шуляк

Лука

Странные вещи стали происходить с Лукой после того, как его исключили из Академии, он тревожился всем происходящим, он замечал его, но временами, будто завороженный и обольщенный им, он безвольно отдавался течению всех необыкновенных и странных событий.

Хотя, справедливости ради настоящего повествования, следует заметить, что странности с ним происходили и раньше, и до отчисления из Академии, и даже до поступления в нее, и - более того: даже само рождение Луки на свет было удивительным, необъяснимым, ошеломляющим. Можно сказать, что странности всю жизнь преследовали и подстерегали Луку, будто ночные хулиганы зазевавшегося прохожего, чтобы вдоволь наизмываться, измучить, унизить его, насладиться, а потом, смеясь, убежать им довольными собой.

Рождение Луки было удивительным, оно надолго запомнилось многим и долго еще вызывало испуганные перешептывания родителей Луки - бесполезных зачинщиков жизни - насмешливые пересуды их знакомых, и стало предметом томительных, заскорузлых, долгих размышлений самого мальчика, не по возрасту склонного к особенной умственной работе, которая маловнимательными к его духовному миру, хамоватыми сверстниками Луки презрительно называлась "пережевыванием соплей".

Начать хотя бы с того, что в рождении мальчика участвовали не двое, как обычно, - отец и мать, - а целых четверо существ. Третьим был святой дух (факт сей совершенно достоверен, и сообщается вовсе не для шутки). Причем понимать это надо не как какую-нибудь аллегорию, не так, как в одной давно случившейся истории, в которой за давностью утратились всякие приметы реальности, а в самом что ни на есть буквальном и, пожалуй, даже в сексуальном смысле. То есть святой дух действительно был одним из родителей Луки. Причем и отец Луки тоже не отрицал в этом деле своего участия; и, кстати, с его стороны не было никакого ревнивого или враждебного отношения к его вынужденным соучастникам, так что он, по-видимому, тем самым выказал свое устоявшееся, выношенное понимание факта равноправного участия четырех партнеров в произведении новой жизни как вечного, неизбежного предустановления природы и общества.

Немногим больше того можно было сказать о четвертом из родителей Луки. Известно только, что у него были сросшиеся брови, волосатые черные руки и ноги, что он был весь составлен из газетных полос, вся кожа и вся одежда у него были газеты (говорили, что именно от своего четвертого родителя Лука потом унаследовал неистребимую свою потребность ежедневно во множестве читать свежие и старые газеты), а внутри у него - у родителя - был железный механический мотор, от него всегда попахивало бензином; когда он ходил, умывался или обедал, то слышался приглушенный шум работающего мотора, а когда спал, так - одно тихое постукиванье, потому как мотор его работал тогда на незначительных холостых оборотах. Впрочем, еще говорили, что он как две пули из одного ружья похож на соседа родителей Луки, уходившего, бывало, на полгода в плаванье, потому что был по морской части. Но только похож, но не сосед.

Само рождение ребенка было тоже весьма удивительным. Роды каким-то непонятным образом обошлись для матери почти совсем без боли, ребенок как будто сам, своею охотой вылез из чрева, даже, кажется, помогая себе ручонками и ножонками вылезать из чрева. Никто еще и подступиться толком не успел, как уже ребенок был на воле. Пожилой, опытный акушер, принимавший роды, рассказывал, что за всю жизнь не видел не видел ничего подобного.

Младенец был большой, тяжелый, с чистым телом, и, странное дело, совершенно не кричал, не заходился плачем, как это обычно проделывают дети в его положении, он был спокоен и сосредоточен, с глазами, с первой минуты открытыми на мир, и он с невыразимой, непотребной иронией поглядывал на всех, собравшихся в покое, на изумленную мать, на пожилого акушера, на хлопотливых сестер. Он охотно давался в руки и посматривал тогда на взявшего его своим глумливым вольтеровским взглядом, и поджимал иронически губы, и, казалось, что-то таил на уме.

Но главное то, что у ребенка (этого поначалу не заметили ни акушер, ни сестры, а когда заметили, так просто ахнули) был издевательски высунут и еще прикушен деснами (что, впрочем, кажется, не доставляло никакого беспокойства мальчику) судорожно-напряженный, синий, неподатливый язык. В этом точно была непонятная издевка, одна из сестер так даже вскрикнула от страха, а у других дрожали руки, когда им нужно было хоть дотронуться до самодовольного, глазастого младенца. Язык потом Луке вправляли на место при помощи роторасширителя, и тогда весь персонал с каким-то удовлетворением впервые увидел слезы Луки.