Потом я узнал от Юлия, что друзья вызвали Сергея на разговор и собрались у него. Собственно, говорить было не о чем, но пускай хотя бы, повинится, покается. Однако каяться он не стал, пытался что-то объяснить, говорил об атмосфере всеобщего страха и доносительства, о том, что был тогда почти совсем мальчишкой, что его запугали и вконец запутали разговорами о том, что если расскажет всю правду, то и ему, и его товарищам только лучше будет. А если нет, последствия могут быть самые плохие и для них, и для их родных… О чем правду? О том, что, по имеющимся у КГБ сведениям, некоторые студенты надумали создать нечто подпольное — не то группу, не то партию истинных социалистов или марксистов с человеческим лицом, как они себя называли… В общем, рассказывал Юлька, Сергей нес какую-то ахинею, все мешал в одну кучу, и друзья от него окончательно отвернулись.

В свое время я надеюсь подробней остановиться на этой трагичной истории, которая предшествовала аресту Юлия и многим другим событиям, а сейчас добавлю только (об этом я говорил тогда ему и Ларисе), что, при всем моем отвращении к поступку Сергея, мне казалось (и кажется так сейчас), что друзья отнеслись к нему с чрезмерной жестокостью, не желая прислушаться ни к каким смягчающим обстоятельствам, о которых пытался говорить обвиняемый и которые должны были бы действовать на всей территории нашей страны. А именно: всепоглощающий страх, полная беспомощность и беззащитность того, кто имел несчастье попасть в этот конвейер. Кроме того, апеллировал я к безжалостным судьям, в конце концов, даже достоверно неизвестно, насколько помог кагэбистам пугливый лепет Сергея: ведь они и так достаточно знали обо всем… На что мне разумно отвечали, что потому и знали, что находились такие, как Сергей, а меня порицали за гнилой либерализм и такую же снисходительность. Но, все равно, сознавая, что во многом мои новые друзья абсолютно правы, я не мог согласиться, что снисхождение нужно совсем сбросить со зловещего корабля, на котором мы все сподобились плыть…

Сергей вскоре после всего этого переехал с женой и ребенком в Таджикистан, где устроился в археологическую партию; позднее эмигрировал в Германию. Лишь в 80-е годы он нашел в себе силы написать о том, что с ним тогда произошло…

6

А я все приближаюсь и приближаюсь (в мыслях) к чему-то такому… этакому… что захватило бы по-настоящему, о чем интересно было бы думать, рассуждать с самим собой и с другими, а потом хватать в руки карандаш, шариковую ручку (они только что появились в природе), пишущую машинку «Олимпия» — и записывать… писать… а потом перечитывать, править, удовлетворенно хмыкать и восклицать, почти как Пушкин: «Ай да Юрка! Ай-да сукин сын!..» Эх, с какой легкостью я сочинял в детстве — сперва юморески о простодушных покупательницах масла и сметаны, которую им наливали прямо на масло (ха-ха-ха!); потом — увлекательные сказки про красных партизан, «которые не плакали в животе у рыси»; а после и настоящие рассказы — один о привидениях и фальшивомонетчиках, другой о борьбе за свободу в средневековой Франции. Да, и еще пьесы — о летающем докторе Буссенаре (в стихах), а в прозе о капризной донне Лауре (это Ленка Азарова) и о смелом и решительном доне Педро (это, как вы догадываетесь, был я).

Не без труда восстанавливая все это в памяти, я вспомнил однажды… нет, не так… я почувствовал однажды боль в шее и что у меня поднимается температура… И увидел, что нахожусь вовсе не в комнате у Сретенских Ворот и возле меня не сидит Кап, а лежу на кровати в дачном домике на улице Полевая, что в поселке Пушкино, и меня только что осматривал доктор Четвериков — у него были прохладные пальцы… И он сказал, что нечего кукситься, у меня самая обыкновенная свинка, как у всех нормальных детей. И добавил, что веселые люди быстрее выздоравливают — так говорил еще в 16-м веке знаменитый французский хирург Амбруаз Парэ.

Кажется, я не был слишком веселым, но все равно дело пошло на поправку, однако выходить еще не позволяли, и тогда я попросил дать мне толстую тетрадку и от нечего делать решил издавать ежемесячный журнал под названием «Комар». Так я написал на обложке и нарисовал нечто, напоминающее это насекомое. А на последней странице сразу поместил объявление: «Внимание! Скорей подписывайтесь, а то не достанется! Подписка принимается городскими и районными отделениями Союзпечати». Внизу стояли подписи: «Главный редактор Ю. Хазанов. Художник А. Хазановский. Просто редактор Б. Хазанидзе. Корректор В. Хазанян. Технический редактор Г. Хазан-задэ».

Я спросил у папы, о чем нужно писать в журнале, и он сказал, что должны быть разделы: проза, стихи, наука и техника… ну, еще можно юмор… Я решил начать с прозы и написать повесть, но не всю, а прервать на самом интересном месте и в конце поставить — «продолжение следует». Пускай помучаются. Минут десять я думал и потом написал: «Солнце садилось за лесом. По дороге шел усталый путник…» Больше придумать не мог, но ведь нельзя после одной фразы написать «продолжение следует?..».