Читаем Лотос полностью

Но бывает и так, что посланец, отправленный нами, вдруг отложит в сторонку магический Лотос, присядет где-нибудь в углу на мешок с картошкой и надолго предается созерцанию своего прошлого. Ибо крылатый гонец, отправленный по нашей воле, будет создан по образу и подобию человека, грешного существа, подверженного всяким слабостям, в том числе и сердечной чувствительности при виде ничтожных предметов, связанных с безвозвратным прошлым своей прожитой жизни. Статная посланница, отправленная нами к дряхлому сахалинскому корейцу (который должен вскоре умереть от уремии в коридоре переполненной районной больницы), неслышно обошла весь дом, узнала еще множество предметов, связанных, как и почтенный Буфет Буфетыч, с тем кратким временем в жизни одной женщины, которое она могла бы посчитать годами наивысшего своего благоденствия… Но лет этих изобильных вышло всего два, дальше была беда, пришла болезнь.

Я не могла знать, простая душа, что грозное предчувствие, одолевавшее меня, является предвестником моей скорой болезни и последующей гибели. Но наитие подсказывало мне, что я должна немедленно обзавестись чем-то, что было бы как запасные руки или ноги, словом, найти какой-то надежный заслон для моей собственной слабости. Инстинкт был таков же, что и у раков-отшельников, озабоченных поиском надежной скорлупы, чужой раковины. Мне даже приснилось однажды, что моя старая швейная машинка «Зингер», давно сломанная и бесполезная, вдруг стала моим собственным ТЕЛОМ и я могла передвигаться по комнате, со скрипом катясь на маленьких металлических колесиках. Так пришло ко мне одно из самых ранних предчувствий того, что тело мое готовится предать меня.

Но я еще ни о чем таком не думала, когда вдруг решилась вопреки прежним своим соображениям выйти замуж третий раз. Была у меня подруга Дуня, замужем за сахалинским корейцем, она давно уговаривала меня выйти за товарища своего мужа, тоже корейца, и соблазняла тем, что у него накоплено много денег. Я вначале и слушать не хотела Дуню — зачем мне деньги, — но к тому времени, когда невнятный страх стал исподволь одолевать меня по ночам, мысль о новом замужестве уже не казалась глупой и напрасной. Я понимала, что утрачу покой своих последних лет вдовства, отрешенности, полной независимости, когда жизнь, принятая такою, какая вышла, уже не тяготила меня никакими новыми надеждами и душу не жгло больше огнем воспоминаний. Огни все угасли, когда я разменяла шестой десяток своей жизни.

И вот невдолге я вышла за Пака, уборщика при поселковой школе, перешла жить в этот домик на самом берегу моря. Знаю, что мое назначение — быть перед теми, кто сейчас меня воображает, чем-то вроде ангела-утешителя, посланного к Паку в последние дни его жизни во имя высшего милосердия. Но чувствую, что подобное объяснение моего появления было бы слишком упрощенным… Да, я всего лишь плод воображения и послана сюда с достохвальной целью принести умирающему грешнику свет Лотоса Солнца и НАШ возвышенный привет. Но чем же МЫ могли бы возместить Паку за то, что он отправился на чужбину и долгие годы мыкал горе, чтобы заработать денег для семьи, а эту семью взяли да и развеяли по воздуху дымом? (Было это во время последней войны в Корее.) А теперь, предполагается, я снова вошла в этот дом, откуда много лет назад меня вынесли ногами вперед, и сижу, пригорюнившись, в углу, и где-то неподалеку от меня одряхлевший, еле живой Пак варит на плите съедобные стебли сахалинской кислицы… Невероятно.

Но так ли велика невероятность подобного предположения? Не явлюсь ли я пусть если и не послом Лотоса Солнца, то хотя бы мысленным двойником когда-то жившего человека? Тем самым двойником, который должен быть у каждого, — двойником-удачником, двойником разумным, всезнающим и свободным, каким должен быть человек и каким редко бывает при жизни. Разве не слышите вы, благодушные любители музыки и стихов, как доносятся сюда, в этот склеп убогой жизни, пронзительные вопли голодных чаек оттуда, с приволья земной жизни? Гудит, сотрясая землю, океанский прибой, своим неумолчным рокотом намекая об ином течении времени, чем тягучие дни человека, покорно ждущего смерти. Эта музыка океана, этот гул набегающих волн, струнное гудение ветра, шорох пустых раковин и пронзительные флейты заячьих вскриков — и одинокий голос, печальный альт немолодой женщины, напевно произносящий то, чего никогда бы не смогла она сказать при жизни.