Раздались гудки. Никого. Раньше он бы забеспокоился. Падре избил ее? Ранил? По-настоящему убил? Ну вот, теперь автоответчик. Эрван оставил сообщение и понял, с комом в желудке, что «раньше» – это «сейчас».

Его по-прежнему грыз страх.

50

Ди Греко покончил с собой: Морван не мог в это поверить.

Сыну Морван не сказал, но был с ним согласен: не может быть, чтобы этот прощальный поклон не был связан с мальчишкой. И не может быть, чтобы их назначенная встреча не была связана с убийством. Что означает весь этот бардак?

Старый перец вечно умудрялся влипнуть в первоклассное дерьмо или впадал в такие состояния, по которым психушка плачет. Когда он позвонил, Морван просто испугался. Начиная с определенного возраста, если друг зовет на помощь, это всегда смахивает на угрозу шантажа.

Ошибкой было посылать туда сына. Зачем он вмешал в это дело семью? Или, пусть бессознательно, он хотел приблизить Эрвана к своему африканскому прошлому?

И Лонтано: почему адмирал в последний момент перед смертью решил воскресить те проклятые годы? Что он хотел сказать? Или на пороге смерти всплыло чувство вины? В таком случае лично ему бояться нечего: угрызения никогда его не покидали.

Шофер привез Морвана на площадь Йена. Слишком поздно отказываться от утренних планов: посетить Ледяную Деву.

София Монтефиори по-прежнему жила в квартире, которую они с Лоиком купили, когда она носила Лоренцо. При одном только взгляде на фасад Морван почувствовал, как к нему возвращается решимость: нельзя разбивать такое достояние семьи. Он, проживший жизнь бок о бок с горгоной, лишь бы сохранить нажитое, и представить не мог, чтобы какие-то молокососы без царя в голове, гнилые баловни, решили разойтись из-за пустяковых распрей.

Он использовал свой универсальный ключ, чтобы зайти в вестибюль, потом получил второй код от консьержа. Этаж он вспомнил: пятый. Лифт под старину, зарешеченные дверцы, покрытая лаком деревянная резьба – все как он любил. На него, мальчишку из низов, обволакивающая мягкость роскоши всегда действовала умиротворяюще, как ничто другое.

Он поправил узел галстука перед узким зеркалом лифта. Чтобы лицом к лицу противостоять наследнице Монтефиори, следовало пустить в ход все свое обаяние.

Филиппинка, открывшая дверь, узнала его и нехотя впустила. По его воспоминаниям, их здесь работало три, причем полный день, – что для праздной матери с двумя детьми многовато. Но София именно так представляла свою роль хранительницы очага.

Однажды она сказала ему: «Я совершенно измотана: мне пришлось все объяснять новой няне». София даже не осознавала всей смехотворности этой фразы: она родилась в шелках и умрет в кашемире, да еще критикуя выделку ткани. Но Морван любил в ней ее подспудную сущность: ее грация, элегантность и уверенность в себе были делом рук одного-единственного человека – ее отца. Скота, который сделал себе состояние на металлоломе и до сих пор, скорее всего, не умел толком ни читать, ни писать.

Он пересек прихожую, огромную, как салон, и прошел в гостиную, просторную, как концертный зал. Высокие окна, наборный паркет, дизайнерская мебель – и солнце включено в общую смету. Оно с удовольствием принимало приглашение широких проемов, свободно прогуливаясь по пространству, где мебель и пол возвращали ему отсветы с особой изысканностью.

Морван с удовлетворением разглядывал обстановку. Пусть и не впрямую, но это было его творение. Именно такой мираж являлся ему в фантазмах, когда он был жалким изгнанником в Заире. В те годы он еще считал себя «левым», но читал «Богатые кварталы» Луи Арагона и грезил о местах, где «толстые ковры» и «маленькие девочки бегают босиком в длинных ночных рубашках».

– Nonno![90]

Появились его внуки в школьной форме. Двуязычные, они привыкли использовать итальянское слово вместо «дедушка». Он не имел ничего против. Наоборот.

Они восторженно ринулись к нему. Морван распахнул объятия. Один такой поцелуй искупал всю дерьмовую ночь. На секунду он ощутил себя сильным и доблестным.

– Что тебе здесь надо?

Он поставил ангелочков на пол и посмотрел на Софию, стоящую в дверном проеме. На ней была белая шелковая мятая пижама и тибетские тапочки, подбитые мехом, – у Морвана, как и у всех членов клана, были такие же: подарок Лоика.

Ни в коей мере не смущенная тем, в каком виде ее застали, она была великолепна.

– Если ты здесь из-за Лоика, то сегодня его выпустят. Я недавно с ним виделась.

Мир перевернулся: теперь Итальянка сообщала ему последние полицейские сводки.

– Угостишь меня кофе?

София взглянула на часы:

– Время поджимает: у меня встреча.

– Занятия пилатесом, наверно?

Подколоть не удалось. Она устало махнула рукой:

– Иди на кухню.

Между ними всегда сохранялись до странности фамильярные отношения, внешне необъяснимые, но имеющие глубокую подоплеку. Графиня частично унаследовала грубость и сомнительные нравственные качества своего отца. Этот атавизм мгновенно нашел отклик в Старике.