Читаем Ломоносов полностью

Ломоносов

Открытель таинства любовныя нам лиры,Творец преславныя и пышныя Семиры,Из мозгу рождшийся богини мудрой сын,Наперсник Боалов, российский наш Расин,Защитник истины, гонитель злых пороков,Благий учитель мой, скажи, о Сумароков!Где рифмы ты берешь? Ты мне не объявил,Хоть к стихотворству мне охоту в сердце влил.Когда сложенные тобой стихи читаю,В них разум, красоту и живость обретаюИ вижу, что ты, их слагая, не потел,Без принуждения писал ты, что хотел;Не вижу, чтобы ты за рифмою гонялсяИ, ищучи ее, работал и ломался;Не вижу, чтоб, искав, сердился ты на них:Оне, встречаяся, кладутся сами в стих.А я? О горька часть, о тщетная утеха!По горнице раз сто пробегши, рвусь, грущу,А рифмы годныя нигде я не сыщу...Нельзя мне показать в беседу было глаз!Когда б меня птиметр увидел в оный час,Увидел бы, как я до горнице верчуся,Засыпан табаком, вздыхаю и сержуся:Что может петиметр смешней сего сыскать,Который не обык и грамоток писать,А только новые уборы вымышляет,Немый и глупый полк кокеток лишь прельщает?Но пусть смеется он дурачеством моимВо мзду, что часто я смеюся и над ним.Когда его труды себе воображаюИ мысленно его наряды я считаю,Тогда откроется мне бездна к смеху вин;Смешнее десяти безумных он один.

Легко, непринужденно, штрих за штрихом набрасывается сатирический эскиз общей картины отношений между незадачливым поэтом (Ломоносовым) и вертопрахом-петиметром, баловнем кокеток (Шуваловым). Очевидно, Елагину было известно из высоких источников (Разумовские) то, что мы знаем из мемуаров, а именно: то, что подчас Шувалов потешался над своим протеже («смеется он дурачествам моим»). Что же касается «немого и глухого полка кокеток», то здесь современникам не нужно было напрягать свою сообразительность: Шувалов узнавался легко — женщины при дворе волей-неволей должны были «неметь» перед избранником императрицы, этим «господином Помпадуром», по меткому и злому словцу Фридриха II.

Елагинский псевдо-Ломоносов подробно описывает внешность и убор петиметра и завершает это описание довольно смелым и небезопасным выводом:

Когда б не привезли из Франции помады,Пропал бы петиметр, как Троя без Паллады,Потом, взяв ленточку, кокетка что дала.Стократно он кричал: «Уж ужасть как мила!»Меж пудренными тут летая облаками,К эфесу шпажному фигурными узлами,В знак милости, ее он тщится прицепитьИ мыслит час о том, где мушку налепить,Одевшися совсем, полдня он размышляет:По вкусу ли одет? Еще того не знает,Понравится ль убор его таким, как сам,Не смею я сказать — таким же дуракам.

Если бы не последние две строки, можно смело утверждать, не поздоровилось бы автору сатиры: Елизавета была чисто по-женски злопамятна — французский посол Шетарди, например, был выслан из России за небрежные отзывы об императрице, которые содержались в его письмах, перехваченных канцлером Бестужевым. Однако ж последуем за елагинским петиметром. Нарядившись, он шествует «в беседу» (салон, двор?). Его окружают подобные ему кокетки и наперебой восхищаются тем, какие у него ленточки, как хорошо подведены тени у ресниц и т. п. Псевдо-Ломоносов в сердцах восклицает:

Перейти на страницу: