Читаем Логическая машина полностью

И я начал говорить всякую чушь — что, дескать, зимой деревья, покрытые снегом, становятся канареечно-желтыми, а летом, от жары — цвета фиджи, что вагоны берлинской надземки — на колесах, хотя — всякий знает — их уже давным-давно заменил сжатый воздух. Машина звонила и кричала: «Не-ло-гич-но! Не-ло-гич-но!» Я дошел до абсурда, заявив, что с недавних пор ласточки пользуются губной помадой.

Вдруг я заметил, что машина запнулась. Она умолкла, словно прислушиваясь ко мне.

Михаэл вмешался, прошептав мне: «Повтори. Может, ты набрел на ключевое слово».

Я говорил: «Ласточки, ласточки, ласточки!», а машина кричала «Не-ло-гич-но!» Тогда я сказал: «Губная помада, губная помада, губная помада», и она замолчала. Мы услышали чье-то дыхание, и затем откуда-то издалека голос мужчины: «В высшей степени эффективная губная помада!» При этом зажегся сигнал «память».

— Что? — удивился Михаэл.

— Аделаида Брун, — невольно вырвалось у меня.

— Что? — переспросил Михаэл.

— Тише!

Тут снова послышался шорох, который я не в состоянии описать. Шепот… нежные звуки музыки… щебет птиц за окном… потом голос девушки… «Йонас, ты, ты», — голос фрейлейн Брун — я бы сказал, в высшей степени впечатляющие звуки.

— Пусть теперь машина объяснит, что произошло! — заявил Михаэл и приказал ей: — Дай определение!

На мой взгляд, это было чересчур жестоко, прямо-таки бесчеловечно. Как могла сейчас машина объяснить таинственные звуки? Что ей, сплетничать об Аделаиде Брун?

Скрежещущим машинным голосом, но очень тихо, машина сказала: «Происходит непонятное. Происходит непонятное. Происходит непонятное». В этих словах чувствовалась тревога, почти отчаяние.

Михаэл заявил, что сейчас спросит ее о чем-то, что в обычных условиях для нее яснее ясного, — что-нибудь связанное с ее работой в архитектурном бюро.

— Отвечай! — велел он.

Мы услышали голос мужчины, оценившего эффективность губной помады; сейчас он говорил, что на трассу А он предполагает израсходовать столько-то миллионов, и спросил машину, сколько будет стоить трасса Б. На это машина ответила, что трасса Б обойдется на столько-то дороже трассы А, значит, трасса А — оптимальна. И тогда мужчина сказал: «Ну, вот видите!» Послышалось шуршание нейлоновой бумаги, а может быть, то шуршала прозрачная пернильная шерсть.

— Происходит непонятное, — пробормотала машина.

Тут Аделаида Брун сказала, что, если выбрать дорогую трассу, тогда не придется срывать и разрушать старинную башню XIII века.

— Не-ло-гич-но! — крикнула машина и зазвонила.

«Ничего она в этом не смыслит», — сказал голос мужчины. Аделаида ответила, что она любит старую башню. А он перебил: «Брось ты эту башню, забудь о ней хотя бы сейчас. Я хочу, чтобы меня тоже любили».

И снова машина пробормотала: «Происходит непонятное».

— Ах, вот оно что, — сказал Михаэл, — опять кто-то засорил машину идеальными категориями. Еще в детстве нас учили не бросать капустные очистки и битую посуду в одно место, а сортировать отходы. Прошло столько лет, а мы все еще ведем себя как до всемирного потопа.

Порывшись некоторое время в «памяти» машины, он выбросил оттуда все непонятное и нелогичное.

Затем спросил у машины, чему равно отношение корня квадратного из 2.374.653, умноженного на «пи», умноженного на 143.276.453, к 2.357.865.436.554, и тут же получил ответ.

— Она снова в порядке, — с удовлетворением сказал Михаэл.

Я спросил, не хочет ли он лично вернуть машину фрейлейн Аделаиде Брун.

— Нет, — сказал он, — я психиатр машин. Общение с публикой — не для меня. Но ты можешь передать ей, чтобы она больше не засоряла машину.

Когда фрейлейн Брун в своем прозрачном автомобиле подъехала к двери нашего бюро, я не стал повторять ей слова старого грубияна, но постарался осторожно объяснить, что пока еще машины не в состоянии приспособиться к человеческим понятиям и что рекомендуется выключать машины, когда речь заходит о ценностях типа старой башни, которая, по мнению машины, лишь удорожает строительство трассы и мешает движению. Или, например, о любви, которую логические машины считают алогизмом.