Читаем Люди в бою полностью

…Ночью наша стрелковая цепь занимает позиции на низком гребне, обращенном к юго-западу. Ночь стоит холодная, ребята натаскали сена из стога неподалеку — кто не в карауле, будут отогреваться в сене. Аарон, Харолд Смит, Гарфилд, Кёртис и почти все посыльные укрываются от пронизывающего ветра в каменном сарайчике. Смит раздобыл в Барселоне, куда он ездил чинить очки, пачку чая «Уайт роуз», к тому же у него есть коробка пиленого сахара «Домино», но Аарон не разрешает развести костер — двери в сарае нет, а ее проем обращен к противнику. Река осталась позади, нам сообщили, что на левом фланге наши войска заняли Мора-де-Эбро, что наше наступление идет согласно плану на протяжении всех ста пятидесяти километров фронта. Еду нам пока не подвезли, сухой паек мы прикончили, но, когда нечего есть, иногда удается поспать — это отчасти помогает забыть о голоде.

На следующее утро спозаранку привозят еду и табак, захваченные в недавно отбитом у фашистов городе Фатарелья. Нам выдают отличные итальянские рыбные консервы в томатном соусе, какой-то особенно твердый шоколад — лучшего нам в Испании не доводилось есть, печенье (почти не сладкое) и курево в самых разных видах: и рассыпной табак, и сигары итальянского производства, из которых мы, мигом распатронив их, свертываем самокрутки. «У этих стервецов есть перед нами одно серьезное преимущество, — говорит Харолд, — харч у них хороший, чтоб им было пусто». Но нам некогда завидовать фашистам (что и говорить, им куда легче, у них есть все, что душе угодно: ведь никто не накладывал эмбарго ни на Италию, ни на Германию, ни на Португалию. Им не то что продовольствие, им даже оружие привозят) — приходит приказ выступать, и мы снова идем к Гандесе, поглядываем на небо, не появятся ли вездесущие avion, за каждым поворотом дороги нам мерещится противник. Мы идем сомкнутым строем, Аарон снова отправляет меня во фланговый дозор, я бегаю высунув язык: боюсь отстать от нашей колонны. Вдалеке слышны пулеметные очереди, ружейная перестрелка, впереди грохочет канонада, мы прибавляем ходу: события начинают разворачиваться. С вершины холма нам видна неподвижно сгрудившаяся на дороге толпа военных. Снизу нам передают, что это пленные; мы опрометью скатываемся с холма на дорогу.

Это фашистская рота, которую после недолгой стычки захватила в плен первая рота, рота капитана Ламба; их окружают конвоиры. Мы поражены тем, как они похожи на нас, эти испанцы: грязные, нечесаные, небритые, измочаленные, явно перепуганные, они тоже ходят в неказистых, разномастных формах. Они держат руки вверх, не решаясь их опустить, даже когда им это разрешают. Они заискивают перед нами, угощают нас сигаретами — видно, что курева у них вдоволь. Они выворачивают карманы, торопятся сдать все, что можно счесть оружием, вплоть до перочинных ножей, каковые им незамедлительно возвращают. Они явно ожидали, что «красные» расстреляют их тут же на месте; их офицеры поспешили содрать свои знаки различия, но вопреки ожиданиям их не расстреливают, а оставляют стоять на дороге, и они стоят там два часа кряду, пока их самолеты-разведчики и эскадрильи тяжелых бомбардировщиков кружат над дорогой, виражируют, обозревая местность. Нам на дороге так же неуютно, как фашистам, но вражеские наблюдатели не обращают на нас никакого внимания — то ли им не хочется размениваться по мелочам, то ли им известно, что у нас происходит. (А вот Иель Стюарт, наш начальник штаба батальона, который сопровождал пленных фашистов в штаб, возвращаясь назад, попал в засаду и был ранен разрывной пулей; ему пришлось ампутировать руку. Потом я часто вспоминал нашего никогда не унывающего весельчака Иеля и думал: вернется ли к нему его былая веселость?)

И снова мы выступаем, и снова ночью устраиваем привал; дует пронизывающий ветер, на этот раз нам негде укрыться, у нас нет даже соломы. Мы лежим прямо на земле, под оливковыми деревьями, жмемся друг к другу, пытаясь согреться, но тепла человеческого тела оказывается недостаточно, и мы дрожим от холода. Аарон посапывает рядом, он совершенно измотан, и не только долгим походом; мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, но мне все равно не удается заснуть. Я думаю о моей родине, о стране, где я сейчас, о людях, спящих вокруг. Сажусь, кое-как скручиваю сигарету и курю, пристроившись за Аароновой спиной (ни у него, ни у меня нет одеяла). Я думаю о сегодняшних пленных — фашисты так быстро отступали, что их солдаты и опомниться не успели, как очутились в расположении наших войск — точь-в-точь так же, как многие из нас в апреле оказались в расположении фашистов. Да, обстоятельства одни и те же, думаю я, но участь разная. Местные крестьяне рассказали нам, как фашисты поступали с нашими пленными во время Арагонской операции, как их ночами выводили группами по трое — пятеро на расстрел. Крестьяне показали нам, где находятся могилы наших бойцов, и рассказали (многих, чтобы запугать, силой сгоняли на расстрелы), как наши бойцы с криком «Смерть фашизму!» вскидывали кулаки в республиканском приветствии.