Читаем Люди в бою полностью

— Черт побери, — говорит он. — Я уже лет десять не водил машину, я учился на старом учебном самолете. Когда я во второй раз полетел в одиночку, я посадил в машину и свою будущую, и тогдашнюю жену.

— А я налетал восемнадцать часов в одиночку, — говорю я. — Из нас бы с тобой вышли боевые летчики что надо.

— Лучше не бывает, — говорит Лук.

Высоко в небе над нами идет воздушный бой. На высоте десяти, а то и пятнадцати тысяч футов самолеты, десятки самолетов, ведут бой. Порой ты их не видишь, порой видишь; однако разобраться даже в том, что видишь, невозможно; пронзительный рев моторов звучит все громче и громче, тебе начинает чудиться, что он раздается где-то прямо над головой. Самолеты рычат и воют, как стая волков; мы выбираем одну пару и решаем наблюдать за ней. Пока я слежу за ними, у меня устают руки и ноги; я непроизвольно нажимаю на педали, вожу ручкой управления, пикирую, делаю полупетли и полубочки (иммельманы), восьмерки, боевые развороты, перевороты через крыло — хочу сбросить фашиста со своего хвоста. Устаю ужасно; тут мы замечаем, что один из самолетов, набрав высоту, входит в штопор.

— Ему каюк, — говорит Хинман.

Мы не спускаем глаз с самолета — бешено крутясь, он падает в штопоре. Дроссель у него полностью открыт, пропеллер воет, вращаясь вокруг продольной оси, самолет приближается к земле.

— Он не горит, — говорю я. — Это маневр, он выровняет машину.

Мы все ждем, когда же он выровняет машину, и вдруг я ловлю себя на том, что говорю вслух: «Выровняй машину, выровняй машину, нажми на противоположную педаль, ручку вперед, выровняй машину». Это наш самолет падает на землю; при каждом повороте нам хорошо видны кончики его крыльев, обведенные широкими красными полосами. Похоже, что он упадет неподалеку от нас; я гляжу на Лука, он следит за самолетом, губы его плотно сомкнуты, руки сжаты в кулаки. Я перевожу взгляд на самолет, он, отчаянно завывая, крутится как волчок. Видно, все пропало, и я перестаю повторять: «Выровняй машину». Явно, все пропало, самолет исчезает за холмом, рев мотора вмиг обрывается, будто его ножом отрезало. Я перевожу взгляд на Лука и вижу, что он тоже считает в уме. Сам я считаю: раз-два-три-четыре — и дохожу до пяти, когда раздается приглушенный, но вполне различимый взрыв. Опять перевожу взгляд на Лука — он смотрит в землю. Ребята из автопарка бросаются к холму, карабкаются вверх по склону.

— Пойдем посмотрим, хочешь? — говорю я.

— Нет, — говорит Лук.

Мы сидим, уставившись в землю; в этом рядовом случае нам видится символ — это напрашивается само собой — конца. Ну ясно, это просто совпадение; мы знаем, что скоро те из нас, кто останется в живых, уедут из этой страны; мы знаем, что сейчас нас преследует поражение за поражением; мы видим, как падает наш летчик, и мне (человеку литературного склада ума) видится в этом конец эпохи, эпохи, отданной рискованному предприятию — если хотите, можно назвать это и так, — рискованному предприятию, небывалому в истории человечества. Ибо впервые в мировой истории представители всех слоев общества, всех профессий, простые рабочие и люди умственного труда, интеллектуалы и крестьяне стихийно создали Интернациональную добровольную армию. Само существование этой армии, сыгравшей большую роль в испанской войне, свидетельствует о международном братстве рабочего класса, неоспоримо доказывает, что у тружеников всего мира общие интересы и одинаковые обязательства. Эта армия является живым воплощением единства, которое существует между всеми людьми доброй воли, независимо от их национальности, политических и религиозных убеждений, а также от того, чем они зарабатывают себе на жизнь. Представители самых разных профессий, рас, наций — эти люди сражались и умирали плечом к плечу и друг за друга. Кто бойцы этой армии? Все человечество.

Бесси «гласит записка», бери машину и отправляйся на бригадную полевую почту; распорядись, чтоб нам снова пересылали письма и газеты. Остальные товарищи из комиссариата пусть остаются в автопарке впредь до дальнейших распоряжений.

Гордон