Читаем Люди полностью

Спать не хотелось, в последнее время мне нравилось бодрствовать допоздна, особенно когда все в доме уже легли, но сегодня не спал никто, поэтому у меня возникло желание отключиться от происходящего. Предупредив мать, что иду ложиться, я встал из-за стола и пошаркал в свою комнату, свет не включал, с большим трудом разделся на ощупь (особенно долго не поддавался левый рукав рубашки, хотя, учитывая мою худобу, одежда должна была сама с меня спадать) и забрался в кровать, не ощутив ни облегчения, ни удовлетворения. Застолье в соседней комнате продолжалось, с таким же успехом я мог его и не покидать. Телевизор работал на полную громкость, разговоры не утихали, всем было всё равно – единственная ночь в году, когда можно пошуметь. Зачем задумываться о том, что кто-то пытается заснуть? Сколько прошло времени прежде, чем всё затихло, я не знаю, того, что я передумал за эти часы, хватило бы ещё на одну книгу, но и наступившее безмолвие не располагало ко сну. Так прошло моё последнее празднование нового года, а утром за завтраком брат мне сказал: «Ох, и напились мы вчера. Ты ведь рано ушёл, да?»

LIX

Позавчера ночью, пока все спали, выбрался на улицу, на мороз, в снег и темноту. Перед этим долго готовился, очень тяжело что-то делать самому. Сел на крыльцо, взглянул наверх и тут же вспомнил, как шесть лет назад трусливый, замёрзший, раздражённый, но где-то глубоко внутри посветлевший я смотрел на те же самые звёзды в пустой тишине, время от времени досадно прерываемой лаем собак, и был впечатлён и очарован грандиозностью бытия и преисполнен надеждами на обретение в нём скромного, непритязательного счастья. Глупо и досадно всё сложилось, однако грусти я не испытываю, я смирился с неизбежностью, и если бы сейчас мне вдруг сказали, что произошла ошибка и меня вскоре вылечат, я бы где-то в глубине души даже расстроился. Обрадовался, но осадок бы всё равно остался. Я хочу быть правым во всём, даже плохом, иначе у меня не окажется совсем ничего. Так смерть может стать предпочтительней жизни. Я согласен только на то, чтобы всё исчезло вместе со мной или чтобы не было моей жизни, пусть не целиком, но сознательной её части, которая только и имеет ценность. И когда бы я завтра проснулся, мне бы было 12 лет, я бы сел на кровать и несколько минут, от силы полчаса любовался тем, как солнечный свет пробивается сквозь серую льняную занавеску в моей комнате, не по причине особой поэтичности своей натуры, мне плевать на художественность образов, я бы просто радовался, что сегодня воскресенье, и можно весь день кататься на санках и ни о чём не думать.

Возвращаясь в комнату, опрокинул вазу с бережно хранимым матерью букетом высохших роз, давно потерявших цвет и аромат, но отчего-то близких её сердцу. Я даже не помню, когда они у нас появились, такое впечатление, что ещё до моего рождения. Хорошо, что ничего не разбил, но переполошил весь дом. Родственники слетелись на шум, оказывали участие, довели до кровати, а мать сказала: «Оставь, не волнуйся, пойдём спать, я утром всё уберу». Раньше меня бы за такую оплошность жестоко поругали. Как же я им надоел! Они давно ждут, когда всё это кончится, чтобы самим жить дальше.