Читаем Любовные утехи богемы полностью

Призывы к людям держаться «середины» — тщетны. А мера — баланс между крайностями — не более, чем недостижимая цель, хотя благих призывов относительно нее много.

И отчего это упасть легче, чем устоять? И переступать черту и выходить за грань или рамки — обычный факт нашей рискованной коварной игры-борьбы с самими собой в такой простой сложной жизни?

Мы, подобно маятнику часов, все время как бы проскакиваем некую нейтраль. Мы и пищу предпочитаем или сладкую, или соленую, но только не безвкусную. Мы равнодушны к невыразительности и потому не видим середину магнита — нам нужны только его полюса.

«Человечество, — отмечают Ю. Лубченков и В. Романов, — запоминает почему-то людей, прославившихся либо выдающимися добродетелями, либо небывалыми успехами, либо небывалыми грехами. Как сказано в одной мудрой книге, изрыгну я тебя не за то, что ты горяч или холоден, но за то, что ты тепел. История упрямо не замечает золотую середину и обожает крайности».

Лакмусовой бумажкой вашего отношения к миру и человеку становится как раз гениальность. Некоторые, вслед за мудрецами Древнего Востока, понимают ее целенаправленной как абсолютную, высшую степень собранности. Как сгусток творческой энергии. Согласно такой точке зрения, идиот, научившийся силе сосредоточения мыслей, был бы признан и считался гением. Если мы не все гении, то только потому, что не умеем концентрироваться, не обладаем выдержкой, чтобы победить несчетные препятствия, всегда встающие на пути всех великих личностей. Мы лишь тем отличаемся от Бетховена, Канта, Шекспира, что, во-первых, не знаем, как надо работать в одном направлении, во-вторых, не умеем работать в одном направлении. Мы страдаем манией универсальности. Немного музыки, стихов, немного прочих талантов и ни в одном из них не переходим за пределы дилетантства. Запритесь в келью, посвятите всю жизнь только музыке, только поэзии и совершенно оставьте все остальное, тогда из вас выйдет второй Данте. Вся его жизнь была абсолютно размеренной. В определенный час вставать, совершать в течение жизни только одну и ту же небольшую прогулку, в определенный час еда, сон, в остальное время — работа, работа, работа. Каждый день и каждый год, и всю жизнь. Сможет ли кто из нас быть таким феноменально сосредоточенным? Тогда он достигнет цели — в этом не может быть никакого сомнения. Остановитесь на одной идее; сделайте эту идею вашей жизнью. Пусть она грезится вам во всем. Думайте о ней, живите ею. Пусть мозг, мышцы, нервы, каждая часть вашего тела будут полны этой идеей, и полностью отбросьте всякий другой путь к успеху. Только таким путем образуются гиганты духа… Другие — only говорливые машины. И только тот, кто может помешаться на одной идее, увидит свет. Те же, кто понемногу берут то здесь, то там — никогда ничего не достигнут.

Итак, в изучении биографии знаменитых писателей есть две основные тенденции. Согласно первой, все факты должны быть учтены, изучены, опубликованы, ибо биография мастера суть общественное достояние. Например, в пушкиниане возникла самостоятельная боковая ветвь, назовем ее гончарововедением, когда исследователи осмысливают «труды и дни» жены Пушкина. Внимательнейшим образом изучаются любовные связи Жорж Санд, Марины Цветаевой, их влияние на тот или иной цикл стихов или роман. С кем из чекистов и когда пил чай Маяковский; опубликована и прокомментирована Бенгтом Янгфельдом его интимная переписка с Лилей Брик, etc.

Второй подход прямо противоположный. Его сторонники считают, что предметом исследования должно быть только творчество писателя; в своих произведениях автор высказывается и раскрывается в той степени, в какой считает нужным. Изречение «Стиль — это человек» остается верным. Анализ, а тем более копание в «грязи житейской», приемы папарацци, представляются в данном случае занятием этически подозрительным, если не сказать больше — недопустимым. Даже если пришла пора демифологизировать кумира, то это происходит в сугубо литературном плане, без обращения к сведениям из Личного Дела писателя — будь то факты сексуальные или политические.

Исследователь волен выбирать любой из этих подходов, руководствуясь собственными убеждениями, вкусами и склонностями. Однако существует и третий путь, и согласиться с ним нельзя, какими бы благими намерениями при этом не руководствовались его приверженцы. Речь идет о замалчивании или даже о сознательной фальсификации тех или иных моментов писательской биографии.