Читаем Любовь полностью

Много ли во мне осталось от того двадцатилетнего парня?

Не очень, думал я, глядя на мерцающие над городом звезды. Ощущение от себя было у меня прежнее. То, с чем я каждое утро просыпался и с чем засыпал вечером. Но вот это вибрирующее, почти паническое, оно пропало. И страшная зацикленность на другом человеке тоже. А противоположная ей мегаломаническая значимость, которую я придавал собственной персоне, стала поменьше. Может, не сильно, но поменьше. В двадцать лет детство казалось по-прежнему совсем рядом, десять лет мне было всего десять лет назад. И я по-прежнему соотносил себя с детством, толковал события, исходя из него. Теперь так уже не было. Я встал и пошел в квартиру. Линда и Юнн спали, прижавшись друг к дружке. Юнн маленький, как мячик. Я лег рядом и некоторое время смотрел на них, а потом заснул.

Спустя десять дней я приземлился утром в аэропорту Хьевик рядом с Кристиансанном. Хотя я с тринадцати до восемнадцати лет жил в каких-нибудь десяти километрах отсюда, никакие или почти никакие воспоминания во мне в этот раз не всколыхнулись, то ли оттого, что еще и двух лет не прошло, как я сюда приезжал, то ли потому, что я был далек от этих мест, как никогда. Я спустился по трапу — слева искрился на февральском солнце Топдалсфьорд, справа Рюенслетта, по которой мы с Яном Видаром пробирались сквозь снежную бурю в новогоднюю ночь.

Я вошел в здание аэропорта, направился мимо ленты выдачи багажа прямиком к киоску, купил стакан кофе и уже с ним двинул на улицу. Закурил, глядя на людей, спешивших к автобусу и такси; звучавший со всех сторон сёрланнский диалект вызывал двойственное чувство. Он — часть этих мест, более того, маркер культурной и географической принадлежности к ним, а самодовольство, которое мне всегда в нем слышалось, полагаю, из-за моей предвзятости, я слышал и теперь, вероятно, потому, возможно, что сам был неместным и никогда местным не был.

Жизнь легко понять, ее определяет не так много факторов. В моем случае — всего два. Мой отец и моя неприкаянность. Только и всего.

Я включил телефон и посмотрел на часы. Десять с минутами. Первое выступление в час в Университете Агдер, так что времени вагон. А второе — в Сёгне, это километров двадцать от Кристиансанна — в половине восьмого вечера. Я решил говорить без бумажки. Раньше я так никогда не делал, поэтому страх и тревога захлестывали меня примерно каждые десять минут. Ноги ватные, а рука, держащая стаканчик кофе, как будто подрагивает? Нет, констатировал я, рука не дрожит, засим я затушил сигарету о черную от табачного пепла решетку над урной, прошел раздвижные двери и вернулся в киоск, на сей раз я купил газеты и сел почитать их на один из высоких, похожих на барные стульев. Десять лет назад я описал это место: Хенрик Вангел, главный герой романа «Вне мира», в финальной сцене приезжает сюда встречать Мириам. Я писал это, сидя в Волде, на западном побережье, и вид — фьорд, паромы, ходившие туда-сюда, фонари вдоль пристани и стены гор на другой стороне — был лишь тенью тех ландшафтов и пространств, о которых я писал, Кристиансанна, по которому когда-то ходил наяву, а потом — мысленно. Пусть я не помнил, что мне говорили, не помнил, что происходило, зато я детально помнил, как что выглядело и окружавшую атмосферу. Я помнил все помещения, в которых я бывал, и все ландшафты. Стоило мне закрыть глаза, как я мог вспомнить во всех деталях дом, где провел детство, и соседский дом, и все окрестности километра на два. Школы, бассейны, стадионы, досуговые центры, заправки, магазины, дома родственников. Это же касается и книг, которые я читал. Сюжет выветривался из головы через несколько недель, но места, где разыгрывался сюжет, врезались в память на долгие годы, возможно на всю жизнь, пока не знаю.