Он-то думал, что речь шла о сексе, когда Фло Полилло надеялась, что «он все сделает быстро». Но на самом деле речь шла о смерти.

– Вот же черт.

Он вытащил из кармана платок и вытер ей щеки, пытаясь одновременно вести машину. Он не хотел давать Дани платок. Едва она возьмет его в руки, как платок выдаст его с головой. Так что он сам вытер ей слезы.

– Она их любила. Я вижу их всех, так же как видела она. Она их причесывала, шила для них одежду. Она давала им имена, Майкл.

– Ох, Дани, – снова произнес он. – В прошлую пятницу вы три часа провозились с окровавленными уликами и вели себя куда спокойнее, чем я ожидал. А теперь плачете из-за кукол? – спросил он и убрал платок обратно в нагрудный карман. Он подумал, что для поездки к мануфактуре Харта ему, пожалуй, придется выбрать другое время.

Она вытерла щеки и посмотрела прямо перед собой.

– Вам нужно за что-нибудь подержаться?

– Да, пожалуйста.

Держась за руль левой рукой, он обхватил ее правой за бедра, притянул ближе к себе, так, что она прижалась к нему всем телом. Тогда она обхватила руками его плечо, уткнулась лицом ему в рукав и горько расплакалась.

* * *

Позже в тот вечер, когда Мэлоун собрался с духом, а слезы у Дани давным-давно высохли, они просмотрели вещи, остававшиеся в коробке.

– Чувствуете еще что-нибудь? – спросил Мэлоун после того, как она долго мяла в руках повязку Роуз, но все равно ничего не обнаружила.

– Вы говорите так, словно я ищейка. – Она подняла на него глаза и чуть улыбнулась. Поняв, что на этот раз обойдется без слез, он почувствовал облегчение. После всего, что было днем, у него весь вечер болело в груди.

– Вы сами так себя описываете, – мягко напомнил ей он. – Я здесь ни при чем. Я просил вас прекратить трогать вещи. Вы не послушались.

– Коробка вся пропахла плесенью и нафталином, но за этими запахами есть что-то еще.

Мэлоун не чувствовал никакого другого запаха.

– Это средство для укрепления волос. Роуз смазывала им волосы. И еще какой-то конкретный сорт сигарет.

Мэлоун вздохнул. Это ровно ни о чем не могло им рассказать.

– Вы думаете, ее убил Вилли? – спросила она.

– Нет.

– Роуз чувствовала его злость так же тонко, как… его заботу, – сказала она. «Забота» вряд ли была полноценной заменой «умению заниматься любовью», но Мэлоун и так все понял.

– Злость Вилли – не то же самое, что злость Мясника. И потом, большинство этих убийств не совершить одной рукой. Даже тому, кто в любви прекрасно справляется с одной.

– Может, Вилли все-таки убил Роуз, – тихо заметила Дани. – Она была такая маленькая.

– Я об этом думал. Вроде бы нет ничего проще, чем прикинуться Мясником, если надо избавиться от трупа. Режешь труп на куски, бросаешь в матерчатый мешок и топишь в реке. 11 убийство охотно приписывают Мяснику.

Дани кивнула, словно и сама думала так же.

– Вот только… человека не так легко расчленить, Дани.

– Я и не считаю, что это легко.

– Кто бы этим ни занимался, он знает, что делает. Отметины на шее и конечностях подтверждают, что он профессионал. Он всегда расчленяет тела одинаково. Вероятно, когда он резал тело Жертвы Номер Девять, у него затупился нож. Думаю, это его взбесило, и он стал кромсать тело. Элиот считает, что он теряет контроль над собой. Но я в этом не так уверен. В любом случае все эти убийства совершил один человек. На всех десяти, точнее даже на одиннадцати, жертвах есть характерные отметины, которые не сумел бы воспроизвести подражатель.

– Понятно.

В этот миг Мэлоун кое-что вспомнил. Он подошел к своему письменному столу, порылся во все более распухавшей груде бумаг. Вытащил папку, в которой хранились материалы, связанные с Жертвой Номер Девять – мужчиной, куски которого обнаружились в Кайахоге через месяц после того, как под мостом нашли кости Роуз Уоллес. Он просматривал бумаги, пока не нашел то, что искал. Из воды выловили верхнюю часть тела мужчины, завернутую в газеты трехнедельной давности, и шелковый женский чулок. Всего один чулок.

Он глядел на бумаги, не понимая, что делать с этой информацией, не понимая даже, следует ли ему хоть что-то с ней делать. На этом этапе любая вещь казалась подсказкой… и жестокой, злой шуткой.

22

На ней было шелковое фиолетовое платье без рукавов, темное, почти черное. Ткань не облегала, но лишь легко ниспадала вдоль тела, от складок у выреза к расширявшейся книзу юбке, что с легким шелестом обнимала ей щиколотки и вполне годилась для танцев – если, конечно, Мэлоун не пошутил. Платье когда-то принадлежало одной заказчице, которая оставила его в ателье, когда ей не хватило денег его перешить. Оно висело в шкафу, вместе с подобными ему «отказниками», с тех пор, как лет десять назад рухнул рынок ценных бумаг. Дани пришлось лишь укоротить лямки, чуть ушить талию и отгладить подол. Она легко с этим справилась.