Читаем Литературный архипелаг полностью

А спустя еше несколько месяцев К. Эрберг в шутливой поэме «Вольфильский юбилей», приуроченной к двадцатилетию творческой деятельности Иванова-Разумника, которое отмечалось в Вольфиле 3 марта 1924 г., писал (это говорит в поэме Штейнберг):

Остается сказать, что некоторые статьи Штейнберга российского периода, написанные для сборников, так и не увидели свет. В SC сохранился машинописный текст статьи «О еврейском национальном характере (социально-психологический этюд)» (1922)[41], которую он оставил А. Горнфельду, редактору планировавшегося сборника. Ничего неизвестно о его статье, готовившейся для сборника «Судьба революционного народничества» (проанонсирован в «Знамени» — 1922. № 12 (14)).

С переездом в Берлин Штейнберг вступал в эмигрантский этап своей жизни, который оказался самым протяженным в его биографии.

«Русский Берлин» начала 1920-х гг. представлял собой сложнейший сплав многообразных элементов: от монархистов до социал-революционеров, от вчерашних добровольцев до сменовеховцев, от евреев-западников до патриотов-черносотенцев. Пожалуй, только язык и разные формы антибольшевистской активности выступали началом, некоторым образом сплачивавшим многоликую беженскую массу. К моменту прибытия Штейнберга в Берлин стало очевидно, что учредить параллельную, берлинскую Вольфилу невозможно[42]. Разница в духовной атмосфере между Петроградом и Берлином была значительной. Через три месяца после отъезда из России Штейнберг пишет письмо К. Эрбергу, в котором ностальгически подчеркивает свою сокровенную связь с прошлым: «…память о последних питерских годах живет во мне непрестанно, и на расстоянии я еще больше ценю наш небольшой кружок, цепляясь за который мы благополучно переплыли через эти годы. Как ни настроен я против „сантиментов“, все же должен признаться, что о Вас, о Разумнике, еще кой о ком не могу не вспоминать без особого чувства, которое, возможно, называется любовью <…> у меня за это время если и не случилось ничего особенно нового, то зато старое ушло, кажется, в какую-то безвозвратность. Я теперь совсем еще не знаю, как и что будет дальше. Ничего не понимаю, и надо как будто начинать с самого начала. А как за это приняться?»[43]

Для обдумывания ситуации Штейнберг скрылся в своей «вотчине», как он называл Гейдельберг. Там в течение нескольких месяцев он писал прозу и стихи. Потом приехал в Берлин, на «остров неразделенной общеевропейской культуры», с множеством различительных линий и лишь «поверхностным консенсусом»[44]. 24 мая 1923 г. он делает такую запись, как бы исполняя обязательство, данное слушателям его доклада о Достоевском: «Я возобновляю по старой привычке дневник, но внешне не будет ничего параллельного наперед заданной прямой. Стремлюсь прочь от горизонтали, от всякого замкнутого горизонта». Что это означало?

Стремление «Логоса» к сближению культурных миров теперь приобрело новый смысл: работать во всех кругах эмигрантского культурного общества и собою их соединять. Штейнберг принимал участие в деятельности левоэсеровского издательства «Скифы» (1920–1925), которым, наряду с Е. Лундбергом и его женой Е. Гогоберидзе, руководили брат Штейнберга Исаак и А.А. Шрейдер. В 1923 г. в этом издательстве была опубликована «Система свободы Достоевского». Он печатался в журнале «Знамя борьбы» — органе Заграничной организации левых эсеров и Союза эсеров-максималистов, редактором которого был Исаак[45].