Читаем Листопад полностью

– Понимаю, но, знаешь, не принимаю. Хотя это-то как раз понятно – если человека попробовать затравить, то он может и помешаться… Но ведь не от этого люди умирают! Вон, помнишь – у меня половина друзей уже …там… И Скадри умер, он никому другом-то и не был, но все, хватит… А я, как видишь, все еще жив. И даже тебе чем-то помогаю. – Он покрутил пальцем у виска и вздохнул.

– Тут приходил снова этот ваш вечный собеседник по душам, общий любимчик, мальчик из школы… Ты прости. Я ему сказал, чтоб он твоему тому приятелю позвонил, врачу корабельному, а он, видишь ли, малость перепутал. Он звонил в ближайшую клинику, в Тертом крае. Собирается звать оттуда докторов, чтобы поговорить с тобой насчет давешней единорожьей выходки. Надо подумать, как разобраться, а то ведь и на принудительное лечение закатать могут. Ты, если что, куда прятаться будешь? В лес, что ли? И так скандал на всю страну! Там кто-то объявился из свидетелей твоей южной жизни и мутит воду – мол, тогда тебя ни за что сажали в тюрьму, а здесь в лечебницу упрятать хотят. А еще ведь и революция кругом…

– И что? – почти безучастно отозвался Лес. – Когда я изменился, книга изменилась сама.

– Что-то. Уже по телевизору передачу показали – партия белых победила и собирается поднять тебя на щит, как автора и жертву произвола, у нас волнения, скоро будут выборы…

Тут он неловко завозился в кресле.

– Я тут поднял старые связи. Я попрошу кого надо, чтобы комиссия как-нибудь задержалась в дороге… Я б тебя на чердаке спрятал, но ведь мой дом первым облазят. Надо подумать.

– Мне все равно, почему ты меня не спрячешь – подумал Лес, но не сказал ничего.

Когда Скати ушел, Лес долго сидел, вцепившись в спинку кресла и сдерживая накопившуюся ярость. Надо же так…

Он подошел к окну и долго смотрел сквозь туман на удаляющуюся спину.

Неужели привычка повиноваться оказалась сильнее? Неужели он сначала вызвал комиссию, а потом раскаялся?

В голове перекатывались разнообразные мысли. Разнообразнейшие. И рисунок их был столь же прихотлив, как направление шагов друга, которого состояние легкого опьянения вело по сухой мёрзлой колее, не позволяя приблизиться к скользкому краю.

Нет. Дело в другом. Скати больше не мог плакаться Кею. Вряд ли Кей помогал ему чем-то ещё – непробиваемый плюшевый мишка все внешние неприятности отсекал по мере появления. А вот быть друг другу жилеткой у них обоих когда-то получалось замечательно… И теперь Скати неизвестно зачем пожаловался на жизнь и друга мальчишке, будущему актеру, парню с двумя десятками лиц, временами играющему в шпионов. Мальчик любит втираться в доверие.

И теперь лучший в мире Любимчик, наслушавшись сочувствующего лучшему другу бывшего полицейского, из самых лучших побуждений вызвал к самому лучшему в мире учителю самых-самых лучших на свете врачей. Которым соврать уже невозможно, и никакие далёкие, равнодушные партии, никакие близкие друзья Теда не помогут, не пойдут на риск. Мария и Герда помогли бы, но они пострадают первыми. Тертый Край ближе прочих мест. Когда приедут – или те, из белых, или последние рьяные служащие из разгромленного Министерства, зараженные послушанием, или чины из здешней полиции – он будет уже лежать в лечебнице, накачанный лекарствами, неузнаваемый и лишившийся разума.

Он ещё до этого знал, что единороги и ложь – вещи несовместимые. Но если человек будет жить взаперти, единорог уже не сможет бродить на свободе. Если человек убежит – человек не возьмет с собой единорога. Единорог привязан к этим лесам, к этой земле, к местам, в которых родился. Надо идти в лес.

В лесу придется кружить неделями, прячась от добрых соседей… Как спрятать светящуюся серебряную шкуру в лесу? Как копытами отбиться от преследователей с сетью и ружьями, стреляющими ампулами? Как разломать то, что загородило дорогу, со всей единорожьей силой? Как одолеть человеческую хитрость и преодолеть человеческий страх? Это знает единорог, это знала солнечная дева, это знает даже маленькая Мария, но этого не знаю я. Неужели я подвел единорога?

…Такой родной город.

Свобода… Свобода – это не та, хрупкая взвесь ветра и огня, как в юности, когда ты дышишь ветром.. Это смесь огня и тумана, песка и пепла, света и дождя – всего и тех четырех стихий, которым вольно жить на земле. И если ты сможешь дышать этим, жить этим, жить каждым мигом, каждой частицей ветра, песка, огня – ты свободен. Именно это единорог объяснял ему – тот, кто жил этим миром, как он – собственным домом, дух, знающий опору всех четырех стен и того, что лежит за ними… Только так и живет единорог.

А я так не умею, подумал Лес. Я так не умею, а хотел научиться.

Только жаль, я никогда и нигде не был дома.

Он аккуратно повесил домашнюю куртку на вбитый в стену гвоздь. Накинул плащ. Поднял воротник. И с порога шагнул в октябрьский туман, как в воду, будто думал войти в тот лес, откуда нет возврата.

Под утро листопад закружило волчком.