Читаем Листопад полностью

По радио передавали манифест, выпущенный белыми – свобода собраний, союзов, личности, впрочем, знакомые идеи. Отменили запрет на проживание оракулов в городах, разрешили свободу печати, выезд за границу и женщинам – служить в армии. Торговля должна была протекать свободно, но уже начался бардак, и Высокий холм готовился спасаться с помощью закупок муки, местных хозяйств и собственных огородов.

В баре сосед пробил голову соседу табуреткой за идеологической беседой, а так-то ничего – говорила Герда и хмурилась. Мария хихикала. Герда ее немедленно за это ругала.

Скати с серьезным видом рассказывал Лесу, что теперь может пропускать работу, так как из Министерства от него уже давно ничего не требуют.

Была замечательная, интереснейшая для всех, ну просто для всех тема – кислоты.

И щёлочи.

Сегодня он никак не мог определить, что же ещё мешает ему, кроме детей. День тянулся, как обычно – восьмой класс сходил с ума. Андрий вырвал у Кессы тетрадь, она влепила ему по лбу линейкой. Дан не пришел, а Марийка списывала. Он уже собрал тетради и выставлял оценки, когда распахнулась дверь, и вошел директор собственной персоной.

Вот и все, ну, конечно – подумал Лес, отворачиваясь от последнего исписанного листка.

И рассмотрел на постаревшем, как после болезни, лице знакомое выражение.

– Зайдите … – негромко сказал директор. Поколебался немного, прочистил горло и повторил: – Ко мне зайдите.

Вот добрый человек. Другой бы прислал кого-нибудь вместо себя, а этот лично пригласил.

– Зачем? – осведомился Лес.

Директор слегка поморщился.

– Я выдам вам свидетельство об увольнении.

– Вряд ли это поможет вашему горю … – ну что за слова, произнесенные безразличным, рассеянным тоном? Жестоко, подумал человек у доски, разглядывая себя со стороны. Как-то уж очень жестоко. И куда это подевалась вся моя дипломатия…

Сунул руки в карманы.

В кабинете паутиной расплеталось молчание.

До чего же ты осунулся, за последние дни-то – маленький, лысый, важный, обремененный мелкой начальственной должностью человечек. Как они тебя за то, что я у тебя работаю. И оставшиеся вокруг лысины волосы – почти седые, и кожа сейчас какого-то серого, неживого оттенка… Что ты чувствовал, милый добрый прохиндей, когда твоё второе «Я» неожиданно оказалось сильнее? Когда вырвался наружу, оскалил зубы не смешной блохастый помоечный пёс с белыми подпалинами, а незнакомый, черный зверь? Или ты подхватил, как чуму, чужую ярость? Что с тобой было, а? Свернулся в комок от страха, потеряв человеческий облик, или цеплялся за рвущуюся связь, пытаясь удержать бешеного пса, перекусившего ребенку горло? Неужели это мы тебя так разозлили? И какими, черти бы их драли, мойрами была предсказана тебе позорная смерть в собачьем облике? И как ты выжил, простреленный и выброшенный на свалку, какое «Я» тебе выдали заново?

Как тебе теперь – потерять свое излюбленное «Я»…

– Идите – директор нахохлился, приготовившись к бою.

Лес немного помолчал для общей ясности.

– Вот как? Наверное, вы отдадите мне деньги, оставшиеся от отпуска полтора года назад? Или, может быть, ещё и пуговицы?

– Что?

– Я потерял здесь шесть пуговиц и доброе имя. Я был насильно приписан к этому корыту службами. Вы регулярно требовали отчет о моем поведении и считали себя вправе вызывать меня на длинные унизительные разговоры. Будьте добры, верните мне то, что я тут потерял. А как вы оцените поведение вашего сына? В какой валюте?

– Вы издеваетесь??? – вспыхнул добросовестный отец.

– Я издеваюсь. Вы думаете, человек, который говорит то, что думает, не годится для вашего… преподавательского коллектива? Который учит детей в первую очередь думать? Или вы думаете, что учитель здесь должен заниматься чем– то ещё? Вы вообще хоть о чём-нибудь думаете?

С задней парты раздавалось сдержанное хихиканье.

– Не смейте хамить! – осмелел директор. На его щеках выступили красные пятна.

– А вы что делаете все это время? Вы точно думаете, что последствия помешают мне вам ответить? Я всегда должен быть покорным, как велели службы?..

– Убирайтесь! – этот человек явно не владел собой. – Вы погубите мне школу. Мне хватило ваших идиотских поступков на год вперед. Уже дважды звонили из Министерства. И чем дальше вы уедете, тем лучше! Мне плевать, что вас все оправдали. Мне.. мне без таких жизнь… жизнь дороже!

– Что?

– Уволен!

Он крепко сжал указку – витую, как рог.

Отпустил.

– Так, значит, вы сами просите меня убраться?

– Именно!!!

– После вас.

Лес вздохнул, оттолкнулся от стола и со всего размаху влепил директору хорошую, звонкую пощёчину. Тот отшатнулся.

Класс онемел.

Дверь скрипнула, и по коридору простучали испуганные шаги – а серый человек развернулся и медленно, как во сне, вышел вон. Он шел, он бежал по коридору, одежда трескалась на нем, как старая змеиная шкура, опадали лохмотья, и из-под складок пиджака вырастали кожистые нескладные крылья – а когда он выпал на крыльцо, ветер подхватил его, и в небо с тонким, отчаянным криком взмыла большая летучая мышь – пусть будет новая шкура, новая жизнь, новое возрождение.