— Отец, а ты не боишься гнева богов?

— Я буду поклоняться богам белых людей. Они, должно быть, сильнее наших.

Он вдруг вскочил и, размахивая руками, стал кричать:

— Тебе, Иллья, хотелось получить нижние террасы? Так нет же! Я возьму себе самые лучшие земли — в долине! Между каналами! Возьму!

Дочери, пораженные, смотрели на него, не смея ответить. Каждый год по извечному закону лучшие земли в долине предназначались для властелина. Слова отца для девушек зазвучали почти как святотатство.

Ликучи успокоился так же быстро, как и вышел из себя, он снова сел и закрыл лицо руками. В полной тишине едва слышно потрескивал светильник.

— Гибнет все, — после тягостного молчания забормотал Ликучи. — Нет сапа-инки, нет и законов. Неоткуда ждать помощи бедному человеку. Подыхай или живи, как этот Учу, по-разбойничьи. Правильно говорили старики: если во время праздника Райми не появится солнце и не зажжет священный огонь, год будет несчастливым. Так и случилось. Нет в живых сапа-инки Уаскара, нет Атауальпы и Тупака-Уальпы, в с ними ушла в прошлое и вся прежняя жизнь. Никто не заботится о земледельце, не рассылает приказов, не говорит, когда сеять, а когда жать. Наверное, и о празднике Райми никто не думает. Как же в таком случае девушкам искать себе мужей? Жаль мне вас. Все погибло.

— Отец, может, и новое не будет таким уж плохим? Нужно только пережить, а там увидим.

— Чего хорошего можно ждать? Учу ведет себя как раз так, как эти белые. Мое! И слова-то этого крестьяне не знали! Что захватил, то мое! Один захватит много, другой ничего, и это называется хорошим? О, боги! Как иногда радуешься, что ты стар и скоро отойдешь к предкам. Там уж не столкнешься с новыми порядками, там никто не будет говорить: мое! Мое! Только вас мне жалко.

— Нас? Почему?

— Вы что, не слышали, как белые обходятся с девушками? Даже если это девы Солнца? Тут рукой подать до главного тракта, сюда они придут наверняка.

Его прервал внезапно раздавшийся крик. Мола, которая во время разговора тихо выскользнула из дому, возвращалась, запыхавшись. И уже издали кричала:

— Сигнал! Сторожевой пост внизу подает сигнал! Часки бежит!

Ликучи оттолкнул дочь и выскочил во двор. Стояла глубокая, темная ночь, луна всходила поздно — около полуночи. Небо было усыпано миллиардами мерцающих звезд, но внизу, на фоне черных гор, мигал и дрожал одинокий огонек, словно звезда упала в долину.

— Да, это пост сигналит. Смотрите, смотрите! И на перевале сигнал! Увидели! Ждут! О боги, неужели мои старые глаза еще успели увидеть это! Часки бежит, несет вести, важные приказы… Значит, порядок снова восстановлен!

— Придет и спасение, отец. Мы не погибнем.

— Нет, не погибнем. Мола! Беги вниз, к дороге! Может, часки крикнет, с чем он бежит. Может, это весть для всех?

— Я побегу!

Иллья вскочила раньше, чем сестра успела пошевельнуться. Бежала быстро, хотя тьма после освещенной комнаты казалась непроницаемой. Густой и плотной. Но Иллья знала тут каждый камень, каждую ветку, каждый бугорок и бежала смело, ведомая одним инстинктом. Она даже не смотрела под ноги, не спуская глаз с далекой золотистой точки, что мигала под горой. Бежит часки… Может… может быть, Синчи? Сейчас совершается столько небывалых дел, которые не укладываются в голове! Может случиться, что это бежит как раз Синчи.

Может, все это был только страшный сон: война, вести с нападении белых, бегство от войска, нужда и голод? Может, как раз сейчас они и пробудились от кошмарного сна и утром снова увидят по всей долине аккуратно обработанные поля, людей, которые трудятся, как обычно, а по дороге побегут часки, разносящие приказы сына Солнца, сапа-инки?

А часки с того поста внизу, здесь замедлит бег… До праздника Райми уже недалеко. Этот Синчи кричал, проходя мимо…

Она добежала до невысокой ограды из собранных по полям камней, которая ограждала дорогу, и оперлась на нее, тяжело дыша. Глаза привыкли к темноте и уже различали близкую полосу тракта. Сквозь шум крови, пульсирующей в ушах, она услышала звуки шагов тяжело бегущего человека, его усталое дыхание. Потом увидела его силуэт.

Не помня себя, она бросила в ночь, в пространство:

— Синчи! О Синчи, говори!

Ей ответил чужой, хриплый от усталости, но радостный голос:

— Всем сообщает сапа-инка Манко, сын Уайны. Я возложил на голову повязку и священные перья. Слушайтесь приказаний сапа-инки Манко.

Она медленно поднималась в гору, терзаемая противоречивыми чувствами. Жаль, что это не Синчи, жаль, что ее мечта — несбыточная, глупая и странная — осталась только мечтой. И все-таки это известие доставило огромную радость. Есть новый сапа-инка, вновь торжествуют старые порядка и законы. Отец успокоится, перестанет бояться голода. Наверное, война кончится, а тогда, может… может, и Синчи возвратится на свой пост?

Глава тридцать седьмая