С этой стороны листа также виднелась подпись, и теперь Лия поняла, что значит ее еле различимый ржаво-бурый цвет чернил. Она почувствовала холод, озноб вдохновения: во все стороны распахивались пространства, точно сцены разных, одновременно идущих спектаклей или фильмов – лодка, проплывающая между двух высоченных скал-островов, маленький автомобиль петляет через зеленые поля между каменных изгородей, костер на даче посреди осеннего сада, сегодняшняя японская серенада под балконом, паркетно-зеркальный зал какого-то дворца и рубиновые шарики ягод на подушках болотного мха, причем в сердце каждой картины находилась она сама – иногда с Сережей, иногда с сестрой, иногда с родителями, а то и одна.

Странно, что они все еще стояли на берегу пруда в парке Дружбы, нужно было что-то сказать или сделать, но никакие слова не были достаточным и справедливым ответом на эту клятву и на собственные Лиины чувства. Сейчас она скажет какую-нибудь бесповоротную глупость, и все будет испорчено. Вдруг среди головокружительных картин выскочило давешнее: комната, дождь за окном, простуженный Сережа сидит на краю кровати, а она протягивает чашку чая с лимоном. Лия прижалась к нему, спряталась в его тепле и затуманенно сказала: «Послушай. Сейчас расскажу сказку».

На одной грядке рос баклажанчик, у него была шкурка темно-синяя. Он рос-рос, пришло время его с грядки снимать. Стали его резать, смотрят: а под шкуркой не мякоть, а несколько оранжево-золотистых шаров. Эти шары медленно поднялись в небо и стали там расти и разгораться. Потом из каждого шара появились еще золотые шары, как звездочки. И тогда у каждого появилось свое собственное солнце.

– А не получилось, что столько солнц спалили землю? – не удержался Тагерт.

– Нет, каждое солнце светило только для одного и грело только одного.

– А у них были имена?

– (хитро улыбаясь) Да.

– А одно солнце звали Лией? И оно светило мне?

– Точно.

Глава 35

Две тысячи восьмой

Двадцать шестую аудиторию, где назначили репетицию, в последний момент у «Лиса» отобрали. Актеров ни разу не пустили в зал, хотя без зала пока можно обойтись. Про двадцать шестую сказали, мол, там будут менять батареи. Может, и будут, но репетиция опять оказалась сорвана.

– Давайте в коридоре на пятом репетировать, – предложила Люба Шарова. – Там общага, мы никому не помешаем.

– Мы, может, не помешаем. А нам помешают. Вечно там кто-нибудь ходит со сковородками. Плюс музыка…

– Я знаю! Я понял! – Филипп тряс поднятой рукой, как на семинаре. – У нас в Тушино долгострой, здание школы уже пять лет стоит недоделанное. Я там сто раз внутри проходил: нормальные классы, только не покрашенные, а свет через окна с улицы проходит. Во!

Он торжественно ткнул большим пальцем вверх.

– Сергей Генрихович, можно предложить? – спросила Алиса Сметарникова. – У нас есть сцена в электричке, так? Давайте завтра соберемся и сыграем ее в настоящей электричке – тверской, владимирской, какой хотите.

Сцена эта, хоть и не была в пьесе одной из главных, на каждой репетиции привлекала общее внимание многолюдностью, многозначительностью, а кроме того, всех смешила. Герои ехали в Псков на прием к губернатору, в электричке шли один за другим торговцы, нищие, слепой музыкант, сумасшедший поэт, продающий сборник своих стихов, милиционеры, гадалка, проповедник. Сцена длилась минут пять-шесть, потом герои принимались спорить о разговоре с губернатором, притом что разговора в итоге так и не случится. Идея Алисы пришлась по вкусу многим, особенно мальчикам. Договорились встретиться у пригородных касс на Казанском вокзале – с Казанского электрички бегают часто. Куда ехать, сколько времени, где сойти – даже не обсуждали, и эта неопределенность будоражила: такой и должна быть авантюра. Но угадывалось и другое: подобная репетиция – идеальная подсказка для спектакля. Вся постановка должна стать бесшабашной авантюрой, и так спектакли не ставил еще никто.

•

Раннее утро на вокзале, зябкий сумрак, пахнущий углем, дорожными булками, креозотом. Что может волновать больше? Здесь начинается иная жизнь, много жизней, по нескольку на каждого уезжающего, провожающего, встречающего, на каждого дачника и носильщика. В пути полно развилок, и это вовсе не только про рельсы. Взять хотя бы спутников по вагону: сколько предложенных знакомств! Самая поэтичная из проз, самые праздничные из будней: предчувствие дороги, запах перемен.