Письма, письма и письма... Она ему, а он ей, то частые, одно за другим, а то и редкие, с перерывами; и ничего, чем дальше, не проясняющие, еще больше запутывающие все. А и прояснять-то нечего было — и запутывать тоже нечего: она, в свои девятнадцать, хотела определенности, а он, студент-первокурсник, проживающий в общежитии в Москве на стипендию и на небольшую помощь отца, — что он мог предложить ей и на что практическое решиться? Об этом бы и надо поговорить им, поискать вместе разумный вариант, да вот поди ж ты: вместо дела, вместо разговора о деле — п р и н ц и п и а л ь н ы е  письма, одни только письма, ничего не решающие, а только больше запутывающие все...

А вместе с тем — у него — почти немыслимая программа первого курса, лавина нового, трудного — и не осилить всего разом, не переварить. И — не отказаться ему уже от этого, не отказаться. Разве может он отказаться теперь от этих вот курсов лекций, от семинарских занятий, от читальных залов библиотек?! И что может быть интереснее и нужнее ему возродившихся вечеров поэзии в Политехническом, вечерних стихийных сборов и выступлений поэтов у памятников Пушкину и Маяковскому? Где и когда и от кого еще услышит он, что́ тут читается и что́ говорится тут? Какой еще город сейчас заменит ему вот эту, вот такую Москву?..

И лишь в одном, только в одном был он еще неизменен, был постоянен и верен и ей и себе: ни на одной девчушечке из нового окружения еще не остановились его глаза, ни одна еще не могла оказаться между ним и Лидой. И когда, вечерами, писал он ей свои письма, он не врал, что без нее ему и тут одиноко и что напрасно она не верит ему.

Так вот и шло, и шло. Своя, отличная от другого, у каждого жизнь — и письма, письма, письма. Ничего практически не сдвигавшие с места, и все больше обидчивые, и все дальше и дальше разъединяющие их...

13

— Начали вызывать  о щ у щ е н и е  т я ж е с т и. Тяжести рук, тяжести ног, тяжести всего тела...

— Тяжесть, одна только тяжесть. «М о я  п р а в а я  р у к а  т я ж е л е е т» — шепотом! (И они, тут же: «Моя правая рука тяжелеет...») Тяжесть наполняет руку, вливается в нее теплым свинцом, от пальцев до самого плеча, нарастает, рука тяжелая, как свинец... Тяжесть, одна только тяжесть...

— Вызвали ощущение тяжести в левой руке... Левая рука тяжелая, тяжелая и теплая, она наполняется приятной теплой тяжестью, приятной тяжелой истомой. Тяжесть... мягкая, расслабленная, ленивая, вялая, тяжелая тяжесть... Только мягкая, теплая, свинцовая тяжесть руки...

— Ноги... Вызвали ощущение тяжелой усталости ног. Тяжелой свинцовой усталости ног. Вы пришли издалека, вы прошли десятки километров, ваши ноги устали, как никогда, они налились тяжелой, горячей усталостью. Только тяжесть, только тяжелая усталость рук... тяжелая усталость всего тела...

— Тяжесть... Одна только тяжесть...

Пожалуй, это самая легкая часть их сеанса — вызывать ощущение тяжести. По крайней мере, для него. И он в общем-то скоро научился концентрировать свое внимание на руках или ногах и представлять, а потом и физически ощущать, как руки и ноги «наливаются» этим самым «горячим свинцом» и как они действительно постепенно тяжелеют, становятся совсем тяжелыми, пудовыми, что их (руки) даже трудно держать: аж больно ломит в плечевых суставах. И постепенно таким «горячим свинцом» и такой тяжестью «наливается» и все тело.

И есть в этом свое удовольствие — и не только от сознания того, что и ты научился наконец управлять собой: ощущение горячей тяжести в теле приятно само по себе, чисто физически; но еще больше оно приятно предощущением предстоящего скорого освобождения от нее, радостного облегчения во всем теле.

Тем более, что от сеанса к сеансу он и тут начинает все чаще и чаще «забываться» и «уплывать» в, казалось бы, давно забытые события и ситуации, где ему действительно опять становится просто-таки непосильно тяжко, и тогда он опять же по-настоящему ждет освобождения от этой тяжести, облегчения всех мышц тела от нее.

И вот тут он тоже не знает, как объяснил бы он Доктору, почему ему настойчиво вспоминается именно это, а не что-то там, скажем, еще. Почему его память из сотен похожих моментов выбирает именно эти два или три и действительно настойчиво, на каждом сеансе, возвращает его непременно туда, на их курские проселочные дороги, и заставляет его и еще и еще пережить такое вот, оказывается, совсем не забытое и никуда не избытое и воскрешаемое теперь вот ею — все сохраняющей в себе и услужливой памятью его?