Читаем Лира Орфея полностью

В части он не находил себе места. Ушел с ребятами в город, набрали водки, уехали к знакомым девчатам этих ребят. Там были три сестры, они жили в частном доме на окраине города, у них была добрая, приветливая мать.

Они просидели за столом весь вечер, остались на ночь. Он был пьян, целовал подругу своего товарища, вспоминал, что ты сейчас где-то с Женей, — и теперь вот, сжигаемый вспыхнувшей ревностью и бессилием что-либо изменить, опять пил. В часть он вернулся утром, больной и разбитый. Не надо было идти, но — не удержался, не хватило характера, пошел к вам. Полина Герасимовна тоже, видно, всю ночь не спала, ярость в твой адрес так и кипела в ней. Но Максима, к его неожиданности, она встретила вполне дружелюбно. Сказала, что — да, нет тебя, что ты и не ночевала дома, что не приходила домой со вчерашнего утра. А ему — с явной откровенной издевкой: «Что, проморгал? Теперь вот кусай локти...»

Полдня он проспал. А вечером поезд увозил его все дальше и дальше от тебя.

Все дальше и дальше...

* * * *

Из давнего-давнего незабытого.

Из давнего-давнего. Из детских снов:

...Когда ему как будто бы из сфер, откуда-то из выси поднебесных лазоревых божественных глубин  з в у ч и т  о п я т ь  то волшебством свирели — бузиновой поделки пастуха, то Песней Матери у сладкой колыбели;

и он вот тут, на этой вот земле, во сне на печке долгой зимней ночью, иль в летний день, улегшись на траве (в густой траве, один, никем не видим), забывшись в грезах или в полусне, — той песне, волшебству тому внимает,

то чудится ему, что это — Ты: то — полная любви Родная Мать с усталыми печальными глазами (какой ее — живую — помнит он), а то еще неведомая Кто-то, но тоже как Сестра или как Мать.

Ты чудишься ему, и он уж ждет, что ты сейчас присядешь к изголовью, погладишь ему голову, лицо, какие-то слова, что ждет он, скажешь, — и песню о любви, любви к нему, споешь ему, как Мать когда-то пела.

И то ли этим грезам верит он, иль ты к нему действительно приходишь, садишься, гладишь и ему поешь, о всех других на свете забывая, — не знает он; но так ему бывает безмерно сладко в этот чудный миг!

...Но ты всегда ненадолго к нему. Напевом той заоблачной свирели — Прощальной Песней Матери ему ты в бездну сфер обратно улетаешь, все дальше, тише... и совсем смолкаешь, его опять оставив одного.

И плачет он; на печке ли во сне, иль где-то днем, под шелест трав созревших, где, вновь и вновь забылся в грезах он: лежит один, покинутый Тобою — обманутый видением своим, и тихо, с горьким наслажденьем плачет...

* * * *

«1 Мая 1959 г.

Здравствуй, Максим, разреши поздравить с этим праздником — поздно, но извини. Да, ты прав, твой адрес дал мне именно он — Петр Макаренко, мой земляк, что служил в одной с тобой части, его пока еще не видел и привет от тебя пока не передал, но передам.

Максим, получил твое письмо, конечно, не было границ радостям, и даже немного аж встревожился, и взволновало меня именно что — до сих пор понять не могу: или то, что вспомнил о прошлом? или что другое? но факт остается фактом — сразу вспомнилась целина, друзья и вся такая бурная жизнь тех краев, как в твоем присутствии, и после, когда я утонул было у Кустаная, но ладно, немного позже об этом, а сейчас я отвечу на твои вопросы.

Максим, твой друг Васька Гринев также в армии, когда он ушел и где служит, конечно, ответить не смогу. Я из совхоза у отпуск уехал у ноябре м-це 56 г., а приехал у совхоз у марту 57 г., но его как будто уже не было — я с ним уже не виделся после. Я уехал из совхоза у декабре м-це 57 г., то до моего уезда уже ребят много уехало — рассчиталися.