Читаем ЛиПа полностью

А меж тем, я чувствую: я — вершина.

Я седею, как Полюс!

(Даниил Долинский. Вторая половина дня)

ПУТЕШЕСТВИЕ В СЕБЯ

Я хожу по земле,

как поэты простые —

вся душа нараспашку,

смеюсь и вздыхаю...

А, меж тем, я чувствую: я — пустыня.

И мозги высыхают!

Мне бы в гору пора.

Путь к вершине не близкий.

И меня обгоняют

знакомые птицы...

А, меж тем, я чувствую: я — Долинский.

Надо б ниже спуститься!

Стал мой ум, словно полюс,

холодным и мудрым.

Я — вселенской поэзии

дух и предтеча...

А, меж тем, я чувствую: я — как в тундре

на читательских встречах!

Я над степью подняться

хотел необъятной,

Чтоб меня услыхали

и в юрте, и в хате...

А, меж тем, я чувствую: это — вряд ли.

Видно, Элисты хватит!

Названия стихов:

"Надпись на рукописи"

"Надпись на музыкальной программе"

"Добавление к указателю на перекрёстке"

"Надпись на атомном реакторе"

(Михаил Дудин. Полюс)

ПЕРОМ, КАЙЛОМ И ШПАГОЙ

Отвечу честно, чем наш жребий плох:

Когда в дороге, в поле, в разговоре

Стихи застанут голову врасплох,

Тогда пиши хоть прямо на заборе.

Всё время начеку! Забудь покой!

Иначе прозеваешь то мгновенье.

Когда блокнота нету под рукой,

Причудливы капризы вдохновенья.

Оно растает, как в воде круги.

Но мужественно я влачу вериги

И оставляю надписи свои

Порою между строчек чьей-то книги.

Бывает, что некстати осенит,

И, не найдя в кармане ни бумажки,

Пишу в программке ЦСКА—ЗЕНИТ

И на манжетах выходной рубашки,

На вывесках, афишах и панно,

На парапетах, портиках и арках,

На спинке кресла где-нибудь в кино,

На скатертях и на дорожных знаках...

Никто не возмущался, не ворчал.

Я благодарен всем за чувство такта.

Но вот своим объектом сгоряча

Избрал я как-то атомный реактор.

Как перед бурей, стих огромный зал...

При всём народе, вспыхнув, словно порох,

Мне главный энергетик тут сказал

Те самые слова, что на заборах.

Я тоже в Москву в лапоточках пришла

За рыбным обозом из дали безвестной.

(Ольга Ермолаева. Товарняк)

ПО ПРИМЕРУ ЛОМОНОСОВА

Я мыслю стихами, и этим грешна.

На станции Бира пустынно и тесно.

Лаптишки обув, я в столицу пошла

За рыбным обозом, чтоб стать поизвестней.

Меня по Сибири повлёк "Товарняк".

Крестьянки кормили и хлебом, и салом.

Не тронул в дороге недремлющий враг,

И кончился путь Ярославским вокзалом.

Но что ни редактор, то полный профан.

Мой голос сорвался, и давит усталость.

Покрылся заплатами мой сарафан,

И лучшие лапти в приёмных стоптались.

Я, верно, признанья в Москве не найду.

По-детски всплакнёт огорчённая лира.

В последних лаптях я обратно уйду

С порожним обозом на станцию Бира.

Но верю: когда-то настанет пора —

Поэты с Печоры, Амура и Волги,

Надев лапоточки на кончик пера,

Пойдут по стопам Ермолаевой Ольги.

Как бы в стихии превращений,

хочу, хочу, хочу до слёз,

чтобы на гребень поощрений

вдруг и меня мой стих вознёс!

(Василий Журавлёв. Скупая щедрость)

СЕКРЕТ ИЗВЕСТНОСТИ

Чтоб наконец меня признали,

сказали пару добрых слов,

я взял стих из «Белой стаи»

и подписался:

– Журавлёв!

Пусть попрекают каждой строчкой,

ещё посмотрим, чья взяла.

Не зря нашёл во мне Высоцкий

«заряд нетворческого зла».

Отныне я известен снова,

как никакой другой поэт.

Насчёт себя у Иванова

я видел не один сюжет.

Теперь — вперёд и выше, други!

Пора, пора для новых благ

подумать крепко на досуге,

чем мне полезен Пастернак!

Не знаю,

когда этот вирус проник.

Не знаю,

не знаю,

не знаю.

Но чувствую — заболеваю:

В метро,

в самолёте,

в трамвае,

И ночью, и днём,

Каждый час, каждый миг

Стихи и твержу

И стихи сочиняю.

(Юрий Журавлёв. Осенние охоты)

ОЧАГ ЭПИДЕМИИ

Врачи от догадок

сбиваются с ног.

Причины

болезни

не знают.

На всех перекрёстках

российских дорог

сегодня

стихи сочиняют.

В такси,

в самолётах,

в метро,

в поездах

твердят их порою до хрипу.

Такая вот вдруг накатила

беда

на смену

гонконгскому гриппу.

Инфекция

распространяется вмиг.

Да,

вирус смертельно опасен.

Он чуть ли не в каждого

нынче проник,

и вид заражённых

ужасен.

Скорей заполняйте

больничный листок!

Опознан

бациллоноситель:

поэт Журавлёв!

Адрес — Владивосток!

Покуда не поздно —

спасите!

Лишите контактов!

Кладите в кровать!

И от изголовья —

ни шагу!

А главное —

в руки ему не давать

чернила,

перо

и бумагу!!

Чашку яда в дверях выпивая,

Ты катил на работу в трамвае...

Мне в груди рукоятка кинжала

По утрам одеваться мешала.

(Ирина Знаменская. Дальний свет)