Читаем Лётчик и девушка полностью

– Ага, – быстро сказал Алакай и пожал плечами с видом лёгкого пренебрежения. – Или как середина пути. На середине пути от нас до Ацидалии – деревня Ярань. Когда мы её проезжаем, дедушка всегда говорит: вот, полдороги. Но она же не половина дороги, а деревня. Нигде не написано, что она половина. А если ехать в Маадим, она вообще не половина. Ага?

– Точно, – сказал лётчик. – Да ты голова, парень!

Алакай снова пожал плечами, слегка улыбнувшись, но тут же, по вредной своей привычке, взялся за ноздрю и утратил серьёзность. Лётчик шутливо прищурился и покачал головой.

Был Алакай крепкий полноватый парнишка, румяный как дед, с ясными серыми глазами. Оба глаза его несли на себе «марсианские печати» – тёмные пятна на радужке, из-за которых зрачок казался раздвоенным. Поначалу лётчику было неловко смотреть в эти глаза. Взгляд Алакая напоминал о войне: о враге, о боевых вылетах, о погибших товарищах, о взглядах военнопленных из-за колючей проволоки… Но война давно кончилась, мальчик родился уже в мирное время. Никто из его семьи не служил в войсках диктатора. Скоро лётчик перестал обращать внимание на то, что у внука дядюшки Тарая глаза «высокородного», словно у гвардейца диктатуры… В семье мальчик единственный уродился таким, никто из его родни не мог похвастаться даже одной «печатью».

– В общем, так, – сказал лётчик. – Идёт и идёт эта воображаемая точка по деференту вокруг Земли, а вокруг точки обращается планета. Путь, по которому она обращается, называется эпицикл.

– А почему она так обращается?

– Никто не знает. Может, ты разберёшься? Станешь астрономом, а?

Алакай подумал, дёргая себя за ноздрю.

– Нет, – сказал он. – Астрономом не хочу. Я самолёты люблю. Как вы.

Лётчик расцвёл.

С Алакаем он впервые повстречался в ангаре, куда дядя Тарай отбуксировал на специальной автотележке ворчащий, но всё равно счастливый и разнеженный триплан. В самом деле, до сих пор ни один авиатехник, даже сам лётчик не относился к Элису с таким вниманием и лаской. Лётчику оттого стало немного совестно. Ангар оказался прекрасно обустроенным, в нём было тепло и светло, дядюшка Тарай наматывал новый шнур, лётчик осматривал нервюры, и оба они заметили Алакая, только когда Элис со смехом ответил: «А кто же, по-твоему?»

Оказалось, мальчуган от смущения не нашёл лучшего, кроме как спросить: «А вы самолёт, ага?»

– Я вылетел с Земли, – сказал лётчик. – Сможешь перечислить, какие планеты я пролетел?

Алакай хмыкнул.

– Луну, – он стал загибать пальцы, – Меркурий, Венеру. И Солнце, но Солнце не планета.

– Ага, – подтвердил лётчик. – А куда я полечу дальше?

– А вы полетите дальше?

– Обязательно.

– Тогда – Юпитер и Сатурн. А потом будет небо звёзд.

– Верно. Когда Элису перетянут крылья, я полечу на Юпитер. Но он сейчас далеко, скорей всего, я сяду на его спутник… Я хочу долететь до неба неподвижных звёзд.

– А зачем?

Лётчик помолчал, потом улыбнулся. Сказал торжественно:

– Потому что ещё никто. Никогда. До него. Не долетал.

И глаза Алакая загорелись восторгом.

…Отец Алакая, старший сын дядюшки Тарая Калан работал на почте. Северный Раннай обезлюдел после того, как в Южном отстроили аэропорт. Здесь всё ещё работали клуб парашютистов, любительская школа пилотов, несколько мастерских, но доходы местных, и так невеликие, становились всё меньше. Многим уже недоставало для пропитания. Семьи одна за другой перебирались поближе к Ацидалии. Там всякому находилось дело. Курортная столица с окончанием пляжного сезона становилась столицей игорной.

– Да дрянь город, – с сердцем говорил Калан, шлёпая марки на письмо лётчика тётушке Ньене. – Проходимцы да шлюхи да туристы расфуфыренные. Ходят, ходят, деньгами сорят, хвостами метут. Шесть лет прошло, как там всё разбомбили в прах. Думаешь, заметно? Ещё выше выстроились. Кровушку нашу пьют, как при диктаторе. Ничего не меняется!

Лётчик кивал и строил мрачную мину.

Шесть лет назад он был среди тех, кто бомбил Ацидалию, но разумно молчал об этом.

Марс требовал молчания. Как-то так оборачивались здесь все слова и дела, что молчать приходилось о многом. Элис спросил лётчика, почему Алакай – единственный в большой семье обладатель «марсианских печатей». Лётчик настрого велел триплану никого об этом больше не спрашивать. О матери Алакая здесь не говорили вслух. Даже сам Алакай ни разу не обмолвился о ней, точно её не существовало вовсе.

Тремя днями позже, когда лётчик с дядюшкой Тараем красили малиново-алой краской перетянутые крылья Элиса, старый техник оговорился – и так лётчик узнал, что сыновей у него было трое. Что случилось со средним сыном, навеки осталось тайной: Тарай мгновенно потемнел лицом, закусил ус и заговорил о погоде. Лётчик сделал вид, что ничего не заметил, и безусловно согласился, что по нынешним холодам прогревать мотор надо гораздо тщательнее.

«Как много скелетов в шкафу, – думал он. – Но для меня это даже к лучшему. Я не хочу здесь оставаться. Только Алакая жалко».