Читаем Лина Костенко полностью

Лина Костенко

Есть удивительные по своей кинематографической выразительности описания этих первых месяцев войны: «Мне было одиннадцать. Шел бой за Днепр. Мы сидели в окопе. Все гремело и сыпалось. Немцы палят по Днепру, советские — по немцам, а все летит над головами у нас. По радио передают, что бои идут в белоцерковском направлении, а немцы уже за горой <…> А мне же скучно. Сидишь среди взрослых, кто-то плачет, кто-то молится, кто-то дремлет <…> Темно. Нащупала какую-то веточку и вожу ею по стене, пишу…» Спустя годы Лина Васильевна не могла точно вспомнить, что она писала, но с поразительной силой передала те ощущения.

Мій перший вірш написаний в окопі,На тій сипкій од вибухів стіні,Коли згубило зорі в гороскопіМоє дитинство, вбите на війні.Лилась пожежі вулканічна лава,Стояли в сивих кратерах сади.І захлиналась наша переправаШаленим шквалом полум’я й води.Був білий світ не білий вже, а чорний.Вогненна ніч присвічувала дню.І той окопчик —Як підводний човенУ морі диму, жаху і вогню.Це вже було ні зайчиком, ні вовком —Кривавий світ, обвуглена зоря!А я писала мало не осколкомВеликі букви, щойно з букваря.Мені б ще гратись в піжмурки і в класи,В казки літать на крилах палітур.А я писала вірші про фугаси,А я вже смерть побачила впритул.О перший біль тих не дитячих вражень,Який він слід на серці залиша!Як невимовне віршами не скажеш,Чи не німою зробиться душа?!Душа в словах — як море в перископі,І спомин той — як відсвіт на чолі…Мій перший вірш написаний в окопі.Він друкувався просто на землі[36].

Однажды ночью Лина вышла из окопа и увидела штыковой бой. Как люди в молчаливой ярости дерутся лицом к лицу, бьют друг друга в грудь, в живот, выворачивая живую плоть. Зрелище не для 11-летнего ребенка. Еще через несколько дней — опять «смерть вплотную», но уже несколько иначе. Они тогда добрались до Ржищева. Во время самых тяжелых боев прятались в погребе. А когда шум боя затих, вышли наверх.

«Я забежала в дом моей тетки, как раз той, у которой читала Амброза Бирса. У них всегда было очень чисто, и в кухне пахло сушеными грушами. Я зашла в кухню — а стена белая-белая, и на ней отпечатки окровавленных пальцев [красноармейца]. Как-то так — выше и выше, будто он шел уже на небо. Я поняла, что солдат был ранен, вошел согнувшись, пытался подняться и потому держался руками за стену <…> А во дворе уже играл на губной гармошке немец. А второй сидел на корточках среди гарбузов, и на том “гарбузі, що ходив колись по городу і питався свого роду”, вырезал ножом имя своей девушки: BERTA»[37].

Перейти на страницу: