– Кто-то донес на нас. Мы с ним уж и харчей припасли, и одежу штатскую. Хотели где-нибудь спрятаться, ведь отступление было. Думали, в какой-нибудь избе брошенной в подпол схоронимся, и там немцев дождемся. Вот на тех харчах и погорели. Кто-то увидал, как мы сухари и тушенку прятали. Заарестовали нас обоих. Сначала полковой особист морды бил, потом в дивизию отправили, чтобы там судить. Ну, и понятное дело, к стенке бы поставили, кабы по дороге мы под бомбежку не попали. Нас в полуторке в кузове под тентом везли. Машина-то от взрыва в канаву кувыркнулась, я выскочил и деру дал. Что уж там с хохлом стало не знаю. Когда бежал стоны, крики слышал из под машины перевернутой, может он кричал, а может конвоиры или шофер…

Пока остальные члены банды, согрев на костре молоко, пили его, размочив в нем сухари ели, приглашая отведать этой «похлебки» командира… Николай не пошел пить горячее молоко, для него важнее оказалось выговориться, поделиться с Фомичем, человеком, знавшим его и его семью, поделиться тем, чем не мог поделиться ни с одним из своих нынешних попутчиков по жизни. Он рассказал, как собрал почти два десятка человек таких же как он, желавших сдаться в плен и повел их к линии фронта. Но опять не повезло, они попали под перекрестный огонь и с той, и с этой стороны. Половина там полегла, а оставшихся Николай снова увел в лес на советскую сторону. Тут уж пришла осень, начались холода. Большинство дезертиров, не имея зимнего обмундирования, порешили больше не рисковать, и податься не к фронту, а в другую сторону, в советский тыл и уже там дождаться, когда советская власть окончательно падет. При выборе места этого «дожидания» Николай предложил хорошо ему знакомые Мещерские леса и болота. К тому же их «отряд» находился не далеко от Мещеры – в октябре сорок первого года дезертиры оказались на территории Тульской области. Естественно командиром избрали Николая.

О деятельности «отряда» в предыдущую зиму, где они переждали лето, где прятались, когда милиционеры и НКВДешники прочесывали леса?… Все это Николай в своем рассказе как-то опустил, будто бы этого и вовсе не было. Зато не преминул перейти к расспросу Якова Фомича:

– Ну, а вы-то как там в Глуховке… как все это время жили, что там сейчас нового?…

5

– Да что нового, Николай Прокофич, у нас как везде. Мужиков, почитай, всех на фронт забрали. Остались такие как я и старше которые, или у ково бронь какая есть, партийная или колхозная, – невесело поведал Фомич.

– Твои-то, Ванька с Мишкой тоже воюют? – Николай достал кисет и стал скручивать цигарку.

Вопрос напомнил о незаживающем. Тем не менее, Яков Фомич уже настолько свыкся со своим горем, что был способен вспоминать о нем, хотя бы при посторонних, без лишних переживаний. Сейчас же он даже оказался в состоянии «попутно» увидеть и проанализировать тот факт, что кисет у Николая хороший и табака в нем много…

– Воевали… На Ваню еще в августе сорок первого похоронка пришла, а Мишанька еще через три месяца без вести пропал, – буднично, как говорят о том, что случается часто и со многими, сообщил Фомич. – А после Нового года, как раз недавно год с того был, как и Мария моя представилась.

– Вон оно как, – Николай свернув цигарку, остановился, словно не решаясь закурить после таких известий о судьбе своих товарищей по детским играм и их матери… – Так выходит ты, Яков Фомич, сейчас на свете один-одинешенек остался, совсем как я, – Николай невесело улыбнулся в бороду и, наконец, закурил.

– Выходит, что так… Только вот в лес подаваться как ты, фулюганить, да людей грабить, я от этова не пойду, – Фомич сам не понял, как эти слова сорвались у него с языка. Нет, он не боялся ни Николая, ни его товарищей, но и на рожон лезть тоже не собирался, тем более, что по всему с ним собирались поступить как со всеми простыми пленниками – отпустить. Однако все получилось как-то само-собой. Почему он так неосторожно сорвался? На этот вопрос тут же ответил Николай. Правда, сначала он взглянул на своих – не услышал ли кто из них, что брякнул этот молочный возчик. Но дезертиры, напившись горячего молока, наевшись размоченных в нем сухарей… они, кто сидел, кто лежал в санях, а двое перебранивались: один хотел оставшееся молоко вылить – чего с ним возиться, а другой не давал:

– Пускай остается, скиснет, стялиха будет, она еще вкуснее свежего! Хоть молока вволю попьем, может больше и не придется…

Убедившись, что нелицеприятные высказывания Фомича никто кроме него не услышал, Николай затянулся махоркой и рассудительно заметил:

– Ты это с того на нас серчаешь, что ребята твои на войну пошли, а мы с нее сбежали, что их немцы убили, а мы с ними воевать не хотим? Только вот что, дядь Яш, – Николай вдруг назвал Фомича как называл в детстве, – учти, что не я сынов твоих на войну забирал. Потому ты должен винить в том, что с ними случилось не нас, и даже не немцев, их солдаты, они ведь тоже люди подневольные. Винить надо тех, кто их на убой послал, а сами в тылу остались. А наша вина в чем? В том, что не хотим, чтобы и нас как телков на скотобойне?…