Читаем Лимб. Анафемные души полностью

Видимо Рэйвен собирался произнести какую-то громкую и впечатляющую речь о том, как он будет расчленять меня на мелкие кусочки, но резко замолчал. Потому что девочка в центре хора запела «Аве Мария».

И это прекрасно.

Её голос звенит, как хрусталь. Журчит, как молодой ручеёк в лесу во время оттепели. Возносится к церковному куполу взмахами крыльев благородных птиц.

Уверена, если бы всё это было не иллюзорным воспоминанием и у меня было материальное тело, я бы уже обнимала себя руками и растирала кожу, чтобы избавиться от мурашек.

Её голос… так прекрасен. Даже прекраснее огромного витража за её спиной с изображением белокрылого ангела.

Неужели я и вправду была такой? Что со мной стало? Что стало той проклятой причиной, по которой я решила себя убить?

Картинка перед глазами меняется. Тёплые тона становятся мрачными, витражи уступают место зеленым шершавым стенам. Деревянный пол превращается в полинялую красную дорожку. Церковный зал для прихожан сужается, уступая место узкому коридорчику с низким потолком и небольшим распятием над одной единственной здесь и плотно запертой дверью, из-за которой слышны голоса. Двое, может быть трое людей, очевидно, спорят, и громкий женский крик явно преобладает над остальными.

Стоит задуматься над тем, где же в это время нахожусь я, как из мрака коридора раздаются шаги. Я. Всё в том же простом голубом платье и с той же причёской в волосах ступаю по старому ковру, останавливаюсь перед дверью, опускаю ладонь на ручку, но открывать передумываю. Прислоняюсь к стене, на тяжёлом выдохе съезжаю на пол и прячу лицо в ладонях.

– Она – моя дочь! – кричит из-за двери женщина. – И ты, святой отец, не имеешь никакого права держать её здесь!

– Это её выбор, – бормотание священника звучит уж очень жалко. – Никто не принуждал вашу дочь его делать.

– Моя дочь – глупа и наивна! – орёт женщина. – И она недавно потеряла отца! И ты, как взрослый человек, да ещё и богослужитель, должен понимать, в каком она сейчас состоянии! Её психика нестабильна! Она сама не знает, что делает! И вообще, ты хоть знаешь, сколько контрактов у неё прогорело, потому что она какого-то чёрта решила петь в этом дурацком церковном хоре?! Да, может у неё и неплохой голосок, но для него есть гораздо большие перспективы! И если она так хочет петь, то могла бы и просто сказать об этом мне!

– Возможно так ваша дочь нашла лекарство от своего горя. Дайте ей время пережить потерю, с вашей стороны это было бы очень благородно и по-материн…

– Заткнись! Просто заткнись и неси ересь, священник! Это ты-то мне о благородстве рассказать хочешь? Ничего не перепутал?! Или забыл уже кому обязан загородным домом с охраняемой территорией и «мерседесом» S-класса?! А также…

– Я помню-помню… Прошу вас, потише, здесь очень тонкие стены.

– Ха! Разумеется! Эту церквушку давно пора сносить, а кое-кто до сих пор не поставил свою подпись на бумагах, хоть и давно уже получил задаток!

– Я… я… я просто…

– Что? Передумал?!

– Н-н-нет…

– Довольно! – вмешивается новый мужской голос, и первые два замолкают. – У тебя осталось два дня, священник. Сообщи уже, наконец, своим прихожанам, что решил отдать церковь под снос и через пару лет они первыми получат по скидочной карте для совершения покупок в любом из отделов моего нового торгового центра. Им это выгодно. И тебе… это выгодно.

– И скажи моей дочери, чтобы шла домой! – вставляет женщина. – Она – актриса, а не какая-то певичка в хоре! Её любят миллионы! Её красивое личико даже на обложке «Vogue» успело побывать и это несмотря на юный возраст! Все фотографы её хотят! Все модельеры её хотят! Все режиссёры её хотят! А она прозябает в какой-то древней церквушке и Богу молится?.. А если журналисты об этом узнают?! Ты хоть представляешь, какой это будет позор для нашей семьи?!

– Дорогая, успокойся, – вздыхает мужчина. – Все проблемы решаются одним махом – одной маленькой подписью одного маленького священника.

– Два дня! – орёт женщина напоследок и появляется на пороге с грохотом распахнутой настежь двери.

Девочка, то есть я в детстве, подскакивает на ноги и больше не выглядит сущим ангелом, как во время пения. Сейчас я бы назвала её маленьким дьяволёнком, готовым совершить страшный грех, а холодность и презрение во взгляде которым она смотрит на родную мать, даже слегка ужасают.

– Ты… ты… ты… – подбирая слова, мама трясёт перед её лицом указательным пальцем. – Ты маленькая дрянь!

Девочка в лице не меняется, словно у неё вообще нет никаких слов для этой женщины – настолько она ей противна.

– Как ты может так поступать с родной матерью? Так я тебя воспитывала?!

– Меня воспитывал отец, – до жути бездушным голосом отвечает девочка, – а не женщина, что сейчас стоит передо мной.

– Да как ты смеешь?! – мама делает взмах рукой для пощёчины, но мужчина в дорогом строгом костюме появившийся на пороге ловит её за запястье.

– Журналисты следят за нами, – спокойно говорит он, опуская вниз руку женщины, – твоей дочери лучше отсидеться здесь эти два дня.