— Знаменитый Морт-Ом! Здесь погибло свыше сорока тысяч человек, — выкрикивает добросовестный гид. И, зады любопытно поворачиваются: сорок тысяч! Это что-нибудь да значит, ради этого стоит повернуться. Хорошо бы именно отсюда послать карт-носталь…

По паршивой земле ползают инвалиды — куски мяса, без рук, без ног, часто без глаз, лица, обожженные горящей жидкостью или полуудушенные газами. Они продают открытки с видами тех мест, где оставили свои руки, ноги или глаза. Но задам жарко. И, отгоняя калек, гарсон кафе приносит ледяные коктайли.

Потом — кладбища. Их тоже посещают. Чорт возьми, это же импозантно — 6000 крестов, выстроенных в правильные ряды! Это же почти как Юнгфрау или как океан.

Кости неизвестных солдат выкопаны и вновь зарыты посреди площади Этуаль в Париже и площади Конгресса в Брюсселе. Делегации. Флаги. Венки. Сегодня «О-во лавочников Венсена», завтра военный атташе Уругвая, послезавтра сам г. Пуанкаре. Здесь столько пошлости, что она становится великолепной. В Брюсселе, например, к этим костям провели газовые трубы. Неугасимая лампада. Что вы хотите: лавочники Венсена в душе поэты.

Что касается буколических англичан, то они занимаются главным образом постановкой памятников лошадям убитых на войне.

Брюссель. Кавалькада автомобилей. В них самые страшные из инвалидов: не лица — плохо зарубцевавшиеся куски мяса. Светские дамы с кружечками щебечут. Все это, конечно, весьма обыкновенно. Но, погодите! На автомобилях большие плакаты:

«Пейте Тоник-Кампи!»

«Курите папиросы Мисс!»

«Лучшее мыло Кадум!»

Пусть покатаются! Это реклама чего-нибудь да стоит.

Это даже не жестокость. Это попросту быт. Возле Вердена гид восклицает:

— Внимание! До восемнадцати тысяч черепов! Кости защитников форта Домон!

Подходит любопытный.

— А почему это не пахнет?…

— О, господин, все прекрасно оборудовано. И потом… уж прошло четыре года.

Вот и все. Когда-то нас удивлял крестьянин Золя, наспех перепахивающий поле битвы. Как же он вял по сравнению с европейским торгашом, который готов торговать черепами!

«Восемнадцать тысяч! Прекрасно оборудовано!»

«Курите папиросы „Мисс“!»

«Слава героям!»

«Билет на экскурсию — десять франков с завтраком!»

«Справедливость победила!»

«Мыло Кадум! Не забудьте только Кадум! Остальное подделки!»

Итак, все в порядке. Можно начинать сызнова. Достаточно осталось неразрушенных городов и непокалеченных людей.

В Англии, конечно, рабочее правительство. Контрольные пакеты акций различных немецких предприятий перешли к французам. Только та затасканная «душа человека», о которой я слишком много думал десять лет тому назад, осталась той же. Впрочем, ей очень много лет, даже тысячелетий, этой «душе».

Значит, мне незачем спрашивать тебя, читатель, — готов ли ты? Кто б ты ни был, я знаю — готов. «Всегда готов!»

ЛИК ВОЙНЫ

I

Обыкновенно на вопрос — что видно на войне? — отвечают: «ничего». Мне кажется, что это не совсем точно — на войне видно «ничто», пустота, небытие. Бурая, нагая земля, правильные ряды неживой проволоки, тонкие линии, расчерченные, будто на плане, окопов. Ни деревца, ни былинки — все вырвано, расщеплено, обращено в прах. Где-то в норах люди, но их не видно: ничто живое, движущееся, дышащее не может показаться, не смеет ступить на эту обреченную землю. Человек, еще живой и трепетный, переживает свой посмертный час.

II

Как красочна и занимательна война на картинах старых баталистов Франции или Голландии! Вздыбленные кони, бьющиеся но ветру знамена, клубы дыма — барабанщик бьет призыв, у полководца гордое лицо и величественный взмах руки, солдаты в изумрудных или малиновых мундирах бегут к победе. Война, похожая на детскую забаву или на старомодную оперу!

Часто, идя по размытым дождем окопам, глядя на серых солдат, на пушки и пулеметы, я думал: найдется ли художник, который сможет передать облик этой войны? Теперь передо мной собрание «военных» рисунков Леже. Странные, таинственные рисунки. Да, я этого не видел никогда, но это, только это, я и видел. Леже — «кубист»; порой он чрезмерно схематичен, порой страшит бесконечным раздроблением всего зримого мира, но распятый, искромсанный жестоким ножом и где-то в последнем создании воссоединенный, глядит на меня лик войны. В этих рисунках нет ничего личного, отдельного, как нет на войне Жана, Карла, немцев, или французов, но все мы, только человечество и человек. А может быть, и нет человека, ведь все рисунки говорят об единственной госпоже машине. Солдаты в касках, крупы лошадей, трубы походных кухонь, колеса орудий — все это лишь отдельные части великого механизма. Нет красок: все на войне теряет свой цвет от пушек до лиц солдат, уподобляясь пыли. Прямые линии, правильные плоскости, рисунки, похожие на чертежи, — отсутствие произвольного, капризного, увлекательного, неправильного. На войне нет места прихоти. Хорошо оборудованный завод для истребления человечества.

III