Читаем Лик Архистратига полностью

Зло сплюнув, писатель принялся кататься возле костра, пытаясь как-то ослабить верёвки, но шерп знал своё дело, поэтому надежду на ослабление узлов пришлось скоро оставить. Действительно ведь, знал, как дольше жертву помучить. Что же делать? Что делать? У поганого проводника изощрённый вкус к садизму, но накося выкуси, нерусь! Не получится сегодня тибетскому шакалью отобедать человечинкой!

Мужчина подкатился к костру спиной и сунул руки в огонь. Только бы не закричать! Только бы вытерпеть! Вскорости резко запахло палёной кожей. А запах! Ну, точно как от поджариваемых ляжек отбегавшегося кабанчика! Недолго и до жареного мяса. Только бы не закричать! Но верёвки всё же поддались огню довольно быстро, даже руки не совсем ещё сильно обгорели. И сознание от боли не помутилось! Человек сжал и разжал кулаки. Получается!

— Я тебе, пёс поганый, харю на пятнадцать союзных республик порву! — зарычал писатель. — Я тебя научу по-русски свободу любить! Ты, пёс поганый, навеки запомнишь, как русов обижать!

Шерп, вероятно, никогда не слышал, что такое пятнадцать союзных республик и где они, но проклятие было произнесено таким тоном, что даже любой профессиональный палач пожалел бы шерпа, ибо его в действительности ожидало очень невесёлое будущее. В голосе европейца пылала такая невероятная ненависть, что любой живой ужаснулся бы, едва только услышав произнесённую русским писателем угрозу.

Европеец смог, наконец, развязать ноги, перетянул кусками разорванной наспех майки, обожжённые страшные руки и припустил трусцой догонять далеко уже ушедшего проводника. Упустить его Алексей Николаевич не боялся, потому что впереди серьёзный перевал, а с шерпом ещё две лошади, которые слишком замедляют путь.

Собственно, куда ему спешить? Ранг-ду, небось, думает, что белого дикаря скоро обглодают шакалы и если оставят кости, то можно будет как-нибудь вернуться и забрать человеческую голову, чтобы чинно изготовить из неё домашний брелок. Вероятно, Ранг-ду даже представил, как будет умирать русский! Медленно, по кусочку, шакалы примутся разъедать подаренного и приговорённого к съедению человека. Меж щенками может даже возникнуть маленькая драчка из-за мяса, но с кем не бывает!

Алексей Николаевич образно, причём, в мельчайших деталях представил собственную кончину, уготованную ему шерпом, и скрипнул зубами. Каменистая дорога ползла вверх. А там, за перевалом, она затейливым серпантином спускается вниз, в зелёную приветливую долину. Путь туда не близок, но можно попытаться намного сократить расстояние.

Если серпантин горной дороги пересечь по прямой, то можно за довольно короткое время настигнуть «поганого козла», не захотевшего отнимать жизнь у ближнего, а просто оставившего путешественника спать у весело пылающего костра. Европеец деловито шёл по лэму размеренным шагом. Сейчас дорога ничем не задерживала, тем более ноги оставались целыми, не пораненными.

Солнце уже показало первые лучи над восточными вершинами, а вот на западе небосклон был такой хмурый, и его серая пасмурность сливалась на горизонте с горными кручами так, что невозможно было отделить небо от земли. Или злобу от радости, темноту от света, жизнь от смерти? Всё в этом мире слито, спутано и так переплетено, что разобраться в этом сможет не каждый. А надо ли?

На лицо дела человеческие. Даже Христос сказал когда-то: «Судите меня по делам моим». Значит, надо воздать проводнику за дела его. Как Толстой собирался мстить китайцу и долго ли его станет мучить, он не знал ещё сам, потому что сперва надобно догнать успевшего уйти далеко вперёд узкоглазого подленького воришку.

Но ведь совсем недавно, в дацане, ещё несколько человек ушли в мир иной, а ради кого? ради чего? ради пустого звука? Ведь никто не звал сюда европейца, лин-поша, жаждущего с помощью ламаистской ритуальной маски получить своё свиное корыто с денежной закуской или какой-нибудь трон в триодиннадцатом занюханном государстве. Не должен ли сам европеец заплатить своей жизнью за бесплатно поработавших на него китайцев?

— У каждого своя жизнь и своя судьба! — сварливо буркнул советский граф. — Я не могу отказать ему в предназначенном!

Этой фразой, высказанной вслух, Алексей Николаевич отмахивался от принявшейся грызть его сознание невесть откуда объявившейся совести. Вот ведь не было печали — свалилась нежданно-негаданно! Кто её звал? И есть ли она, совесть, вообще в природе? Только всё же душу гложет какая-то пакость! Значит… а ничего это не значит!

Дорога постепенно совсем оголилась. Не было ни жухлой травы, ни маскирующихся под снег белёсых кустиков рододендрона, даже вездесущего подорожника и осоки не было. Ничего! Совсем недалеко за перевалом на серпантинном спуске растительности хоть отбавляй. Может там, с южной стороны почва обладала какой-то секретной природной благодатью, а, может, ещё невесть что, только именно на этом спуске путника ожидал настоящий зелёный рай. Удивительной живописной растительностью склон радовал любого прохожего. Правда, любые прохожие в этих местах показывались довольно редко.