Читаем Лик Архистратига полностью

Китаец к тому времени уже немного успокоился. Презрительная усмешка, скользнувшая по его тонким прямым губам — это, вероятно, всё, чем он мог ответить разгулявшемуся паломнику. Вероятно, жителям Тибета вообще нельзя никак и никогда реагировать на суету земного мира, тем более населяющих его отбросов человеческого общества, обуреваемого страстями, вожделениями и стремлениями к непреодолимой власти.

Меж тем европеец принялся вдруг разглядывать своего проводника в упор, будто только что увидел, явно подыскивая повод вызвать на разговор или вынуть из молчания. Искал, так сказать, с какой стороны к проводнику можно подъехать на хромой козе, а не умение деликатно общаться с людьми или же отыскать нужную тему для общения — это удел всех бледнолицых. Во всяком случае, европеец так и не решил с чего начать серьёзный, как ему казалось, разговор.

Не совсем с этим определившись, вернее, совсем не определившись, он решил сделать ход конём, преподнесённый когда-то Александром Македонским всему окружающему миру при решении проблемы Гордиева узла. В этот раз европейцу показалось, что задаваемый шерпу вопрос — это действительно тонкий психологический подход к малознакомому человеку, тем более к китайцу, но никак не удар топором, то есть не топорная работа.

— Сенпай, а почему ты вызвался показать мне дорогу в мёртвый дацан? — европеец даже решил прищёлкнуть языком в унисон проводнику. — Ведь эти места давно заселены злыми духами, от которых нет спасения грешным ни в этом, ни будущем мире.

— Я саннясин, — ответил китаец после непродолжительного молчания.

— Саннясин, саннясин… саннясин-сенпай — это кающийся ученик вроде бы по вашим понятиям?

Ранг-ду утвердительно кивнул. Потом, сняв с огня закипевший котелок, всыпал туда изрядную жменю чая, приправленную душистыми тибетскими травами и священным остролистом. Что ни говори, а этот напиток является положительным для любого застолья и даже очень отрезвляющим, чего не хватало сейчас обоим путешественникам.

После нескольких глотков чая они почувствовали себя много уверенней, тем более что знакомы были уже не первый день. Одному хотелось узнать, почему сенсей [19] отпустил ученика Ранг-ду в авантюрное путешествие по Гонгхангу, а другому…

О том, что хотелось узнать китайцу, не узнает никто. Он для этого снова превратился в медитирующую мумию, от которой отлетало всё постороннее, стремящееся хоть чем-то нарушить отрешённость жителя Тибета.

Конечно, разрешение самого Далай-ламы, выданное европейцу, значило многое, если не всё. Но даже полученное мистическим путём разрешение не имело за собой объективной причины для свободного проезда, потому как табу для посещения оных мест ложится на всех без исключения. Ведь недаром же паломники и даже нищие давно забыли сюда дорогу по запрету того же Далай-ламы Гензин-Гьяцо XIV. И вот, как взрыв всеобщего спокойствия, святой Далай-лама, околдованный белым колдуном, принял не совсем святое решение и разрешил чужому путешествовать по Тибету. Если существует какое-то табу, тем более для посещения гомпа или дацана, то получить разрешение на въезд вовсе не хватит распоряжения одного только Далай-ламы. Таков закон.

В дацане, куда направлялись двое паломников, по сю пору жили с десяток монахов вместе со своим наставником. Невесть кем построенный в незапамятные времена среди неприступных скал дацан был как бы прибежищем злых горных духов, заселивших эти безлюдные непроходимые места. С тех пор, как горные духи облюбовали Гонгханг, сюда отпала охота появляться даже пастухам, хоть травой здешние пастбища могли похвастаться без излишней скромности.

Что поделать, земным демонам тоже где-то обиталище искать приходится, таков этот мир. Им даже не нужно разрешение Далай-ламы. А легенда о последнем ламе, наставнике оставшихся в живых монахов, знающем Великую Тайну, с лёгкой руки китайских, монгольских и сиамских пастухов разнеслась по всему миру. Только, что в какой-то Великой Тайне воистину великого и что запретно тайного, не знал никто, но если она есть, эта самая Великая Тайна, то, значит, должна быть и её необходимо охранять от посягательства чужих. Никакое сомнение на этот счёт не принималось никем из местных жителей.

Европеец сам услышал однажды как старый монгол, делая узкие глаза круглыми, даже с небольшим экзальтационным выкатом, рассказывает небылицы. Может быть, страшная байка такой бы и осталась, не поинтересуйся европеец на свою беду историей, наукой, не терпящей никакого сочинительства.

Оказалось, что известная всему миру где-то существующая Шамбала действительно существует то ли на Тибете, то ли в Аркаиме, на юге Рипейских гор, то ли в глубинах Тянь-Шаня в Шомэне или же возле гималайской Лхасы. Мысли по этому поводу высказывались разные, но вот артефактов, к сожалению, было пока маловато.