Баночки с краской, засохшей и поблекшей от времени, стояли пирамидками на самом дне сундука. Отец однажды их принес с похорон друга, долго ворчал о том, как надо жить, чтобы потом, у самого края, жалеть о прожитой впустую жизни, и засунул в дальний угол сундука оставленное ему другом «на память».

Дым развел водой синюю краску. Краска помягчела, стала похожей на глину. Потом добавил воды. Широкие мазки легли на белое. Рукой – кисти нет. Перепачкался весь.

Известь подсыхала быстро. Синий на извести посветлел. Стал белесым. Легким и прозрачным. Облаком. Дым задохнулся. Появилось ощущение неба. Его собственного. Неба, которое никто, кроме него, не видел. Почему-то это сейчас было очень важно. Ведь когда говоришь с другом… с матерью или с отцом… есть такие разговоры, когда никто не нужен. А с Дымкой такие разговоры были все. С ней даже молчание было таким. Только для них двоих.

Дым быстро наносил мазок за мазком. Зеленый… не тот… еще… нет… все очень просто… Белый-белый свет, голубые облака, зеленая трава и тощие перелески там, вдалеке, отчего кажется, что мир никогда не кончается, он уходит туда, за горизонт, и еще за один горизонт… а если за этим горизонтом есть еще один и еще, если солнце встает сегодня, а завтра приходит вновь… это очень похоже на то, что у кого-то есть план. Значит, все это кому-то нужно. И он тоже, вот такой, у этого самого горизонта, тоже кому-то нужен…

Дым лег на полу под своим небом. И уставился открытыми глазами перед собой.

Нет первого, третьего, седьмого и десятника. Его очередь быть десятником. Это ничего. Мальчишки в школе воинов славные.

Вдалеке раздался звук отбиваемой смены. Дым умылся наскоро, переоделся в чистое, оглянулся на свое небо. Вышел на улицу. Начинало светать. Дышалось легко, легко шагалось, мокрая трава клонилась к земле, но солнце уже припекало, и легкий пух с иван-чая поплыл в воздухе. Вспомнились слова лекаря: «Когда придут лучшие времена…» Никогда они не придут, старик, эти самые лучшие времена. Никогда не придут… Если ничего не делать.

В больнице было тихо. Остро пахло лекарством, которым вчера лекарь обрабатывал рану, и горячим сытным варевом. Дым понял, что он давно не ел, со вчерашнего дня, и тут же забыл.

В приемном покое на диванчике дремал лекарь, скрестив руки на груди, посвистывая тихо на выдохе. Услышав шаги, шевельнулся, сощурился на солнце и строго спросил:

– Чего тебе, Дым? Спит твой десятник. Недавно проверял.

– Я пришел учиться. Есть работа для меня?

Лекарь только вздохнул. Сказал:

– А пойдем-ка перевязывать. Лоток держать будешь с инструментом, потом судно, потом завтрак. С ложечки кормить умеешь?

– Научусь, – упрямо сказал Дым. – Сейчас на смену схожу и вернусь. Сюда.

Старик рассмеялся.

Дым улыбнулся. Потом подумал, что с самого прошлого вечера, когда встретился с Дымкой, не улыбался. Будто много-много лет не улыбался. И тоже рассмеялся. Как если бы он был очень долго в темной комнате, искал то свечу и кресало, то дверь. И вдруг дверь открылась. Еще неизвестно, куда она и зачем, но стало хотя бы светло. И он не один в этой темной комнате, с ним Дымка, смешной старик лекарь и Гул…

Да, Гул тоже, наверно, с ним. Гул жив – значит, будет с ним.

Влад Круш

Юстин

И снова короткая повесть, на сей раз «Хозяин колодцев». Мир… да, он фэнтезийный и, как то часто бывает в классической фэнтези, средневековый. Вот только классической фэнтези тут и не пахнет.

Юстин – обычный человек: сперва юный садовник, потом разбойник… ну, так уж сложилась судьба. Она могла сложиться иначе, ведь настоящий отец Юстина – местный князь, а возлюбленная Юстина, Анита – дочь Хозяина колодцев, которому во многом подвластна магическая структура этого мира. Для абсолютного большинства фэнтезийных героев этого более чем достаточно: уж они-то не преминули бы воспользоваться такой возможностью – обеими возможностями! Но допустимо ли спасать свою жизнь (да что там жизнь – любовь, которая больше жизни!), если расплачиваться придется частью своей души? Или… или все-таки это такая плата, отдав которую, не обеднеешь, а станешь богаче?