Читаем Life полностью

Но это был еще не совсем конец нашей истории. После того как Линда ушла от меня, она погрузилась совсем туда, куда не надо, туинал уступил место препаратам потяжелее. Она снова приехала в Нью-Йорк и продолжила общение с Джими Хендриксом, который, кажется, разбил ей сердце, как она разбила мне. Еще бы — как говорят её друзья, она была сильно в него влюблена. Но я знал, что ей нужно лечение — она слишком приблизилась к опасной черте, как сама потом признавалась, а я не мог взять это на себя, потому что сжег все мосты. Я съездил к её родителям и дал им все номера телефонов и адреса, где они могли её найти. «Слушайте, ваша дочь в трудном положении. Она никогда не признается, но вам нужно что-то сделать. Сам я не могу. В любом случае я персона нон грата. Это будет последний гвоздь в крышку гроба наших отношений, но вы должны что-то сделать для нее, потому что мне завтра уже в дорогу». Отец Линды съездил в Нью-Йорк, нашел её в ночном клубе и привез обратно в Англию, где у нее забрали паспорт и поместили под судебную опеку. Она ощущала это колоссальным предательством с моей стороны, и мы с ней не виделись и не разговаривали много-много лет после этого. Потом она еще пару раз чуть не загибалась от наркотиков, но уцелела, и вылечилась, и создала семью. Теперь она живет в Новом Орлеане.

В редкий выходной между гастролями я умудрился купить «Редлендс», дом в Западном Суссексе, недалеко от Чичестерской гавани, с которым я не расстался до сих пор. Дом, в котором нас накрыли, который дважды сгорал и который я по-прежнему люблю. Мы просто приглянулись друг другу в тот момент, как повстречались. Дом, крытый соломой, совсем не огромный, с канавой по кругу. Я заехал туда по ошибке. У меня был буклет с парой подчеркнутых вариантов, и я пижонил по сельским дорогам в своем «бентли»: «О, здорово, куплю себе дом». Я свернул куда не надо и выехал к «Редлендсу». Навстречу вышел человек, очень дружелюбный, и спросил: «Что-то ищете?» Я говорю: «Ой, извините, мы неправильно повернули». Он говорит: «Да, вам надо на Фишборн», а потом интересуется, не подыскиваем ли мы, случайно, дом. Он выглядел очень солидно, по-колониальному, такой коммодор Королевского военно-морского флота в отставке. Я говорю, что подыскиваем, а он сообщает: «Дело в том, что, хотя знак и не выставлен, дом продается». И смотрю на него и говорю: «Сколько?» Потому что влюбился в «Редлендс» с самого первого взгляда. Кому придет в голову расставаться с такой красотой? Ну очень здесь все живописно, просто идеально. Он говорит. «Двадцать тысяч». А времени примерно час дня, и банки работают до трех. Я спрашиваю: «Я смогу вас застать здесь сегодня вечером?» Он отвечает: «Конечно». Я уточнил, можно ли будет подписать договор, если сразу привезти все деньги, и тут же пулей метнулся в Лондон. Едва успел в банк, получил башли — двадцать штук в коричневом бумажном пакете, — а к вечеру уже сидел в «Редлендсе» перед камином. Мы подписали договор, и он передал мне все бумаги. В общем, «деньги на бочку — и по рукам», как в старые добрые времена.

Смотреть дом Кита на Google Map Redlands. West Sussex

К концу 1966-го мы все были измотаны до предела. Четыре года без малого в беспрерывных разъездах — что-то должно было поломаться. Одна осечка случилась уже в 1965-м в Чикаго, когда мы писались на Chess. Эндрю Олдхэм хотя и слыл грозой конкурентов, но боец был не стойкий, и к тому же любитель спида. А в тот раз он еще и напился и сильно депрессовал из-за проблем с Шилой, его тогдашней женщиной. У меня в номере он вдруг стал размахивать пушкой. Нам только этого не хватало. Я не для того приехал в Чикаго, чтобы меня подстрелил окривевший воспитанник частной школы, которому приспичило наставить на меня ствол. А смотрелась эта черная дырочка в тот момент очень угрожающе. Мы с Миком отобрали у него оружие, сбили дурь парой пощечин, уложили спать и забыли про это. Я даже не помню, что стало с пистолетом, кстати, автоматическим. Швырнули его в окно, наверное. Нам уже вещи паковать, так что замнем, как говорится.

С Брайаном была другая история. Что всегда смешило в Брайане — это его мания величия, которой он болел еще до всякой славы. По какому-то недоразумению он считал, что мы — его группа. Первым доказательством его амбиций стало открытие, которое мы сделали во время первого тура: он, оказывается, получал на пять фунтов в неделю больше, чем остальные, потому что убедил Эрика Истона, что он наш лидер. А в бэнде был изначально уговор, что мы все делим поровну, как пираты. Вываливаем добычу на стол и разгребаем дублоны равными кучками. «Господи, да ты совсем оборзел? Я тут песни пишу, а ты себе берешь по пять фунтов сверху? Да не пошел бы ты!» Все начиналось с таких мелочей, которые дальше только усиливали взаимное раздражение, а он продолжал откалывать номера один наглее другого. И на переговоры поначалу всегда ходил он, в качестве главного. Мы туда не допускались — самим же Брайаном. Помню, один раз сидели с Миком и послушно ждали результатов в соседней Lyons Comer House.