Читаем Life полностью

Я же на самом деле никогда не перебарщивал. Хотя насчет «никогда» это я махнул — случалось, случалось мне уделываться в полную и абсолютную срань. Но, думаю, наркотики правда стали для меня чем-то вроде подручного средства. Я понял, что функционирую за счет этой подпитки, а все остальные—нет. Они стараются угнаться за мной, а я просто шпарю и шпарю. Могу не останавливаться, потому что я на чистом кокаине — в моих баках высокий октан, а не какое-нибудь разбодяженное дерьмо, и если я чувствую, что уже чуть-чуть зарываюсь, что пора сбавить пары, впрыскиваю внутрь малую долю герыча. Хотя сейчас это звучит слегка по-идиотски, спидбол правда был моим топливом. Но я должен вколотить в голову любого, кто это читает, что это был нежнейший-нежнейший кокаин и чистейший-чистейший героин — не уличное палево, не оскребки с мексиканских сандалий. Настоящая штука. Я к этому все время относился очень по-шерлокхолмсовски. Чтобы управляться с крайностями своего настроения, с подавленностью или с приподнятостью, я буду канатоходцем. И, постоянно так себя выравнивая, я мог проводить на ногах сутки и сутки, не понимая, что я вообще-то изнашиваю окружающих просто до дыр.

В это время я стал больше и ближе общаться с Джоном Ленноном. Мы теперь зависали довольно часто — они с Йоко заглядывали ко мне то и дело. Но с Джоном была такая штука — хоть он и строил из себя крутого, хватало его ненадолго. Он пробовал каждую херь из моего ассортимента, но навыка, как у меня, у него не было. Немного того, немного этого, парочку депрессантов, парочку стимулянтов, кокс и герыч, и на мне можно пахать. Я импровизировал на ходу. А у Джона все приключения неизбежно заканчивались в моем сортире в обнимку с унитазом. И Йоко на заднем плане: «Все-таки ему это нельзя», а я говорил: «Я понимаю, но я ж его не заставлял!» Но он всегда приходил заново, где бы мы ни были. Помню, как-то вечером в отеле Plaza он появился в моем номере — и скоро из номера исчез. Я беседую с женским обществом, а их дружки все как один: интересно, куда Джон свалил? И я иду в сортир, а он тут как тут, целуется с паркетом в лежку. Перебор с красным вином плюс сколько-то героина. Пошла горлом цветомузыка. «Не шевели меня, тут такие красивые досочки» — а лицо зеленое. Иногда я думал: интересно, они ко мне в гости ходят или у них тут чемпионат по удолбежке, а я не в курсе? Насколько помню, если Джон покидал мой дом, то только в горизонтальном положении. Или как минимум в подпертом.

Может быть, причина была в бешеном темпе жизни. Чтобы проснуться, я закидывался штукой барбитурата — легкий расслабон по сравнению с героином, но по-своему такой же опасный. Это был завтрак. Туинал — проколоть его, ковырнуть иголкой, чтоб быстрей дало. А потом выпить кружку хорошего чая и подумать, вставать или нет. А попозже, может быть, один мандракс или кваалюд129. Иначе у меня было слишком много не расходованной энергии. Короче, просыпаешься медленно, потому что время есть. А когда часа через два эффект слабеет, то чувствуешь себя мягким и спокойным — пожуешь чего-нибудь на завтрак и готов к работе. Иногда я использовал депрессанты, чтобы двигаться дальше. Когда я бодрствую, я знаю, что усыпление от них мне не грозит, потому что я очевидно выспался. Их задача — самортизировать мое вхождение в марафон, следующие трое-четверо суток. Спать я теперь какое-то время не собираюсь и я это знаю, но во мне столько энергии, что если я слегка её не приструню, то сожгу все до того, как закончу то, что хочу закончить, например, в студии. Наркотики я применял как коробку передач. Я очень редко использовал их для удовольствия. По крайней мере, такая у меня отмазка. Они мне сглаживали вхождение в жизнь.

Не пробуйте повторять это. Даже я теперь этого не смогу— таких препаратов больше не делают. В середине 1970-х они вдруг решили, что будут выпускать депрессанты, которые усыпляют, но без кайфа. Я бы обшарил все закутки мира, лишь бы найти еще немного прежней барбитуры. Не сомневаюсь, что где-нибудь на Ближнем Востоке, в Европе что-нибудь бы нашлось. Депрессанты — моя любовь. Я был все время на таком заводе, что приходилось как-то притормаживать. Если ты не хотел ложиться спать и просто ловить кайф от ощущений, ты ненадолго поднимался и ставил что-нибудь послушать. Эта была штука с характером. Да, если говорить про барбитураты, то главное в них — это характер. Любой стоящий эксперт по депрессантам знает, о чем я говорю. Но даже они меня не выключали, они держали меня на уровне. В моей табели о рангах самые толковые препараты из всех, что существуют в мире, — это чистые. Туинал, секонал, нембутал. Десбутал, наверное, был одним из лучших за всю историю — капсула такой странной расцветки, красный с кремовым. Они были лучше, чем позднейшие образцы, которые действовали на центральную нервную систему. Все всасывалось в двадцать четыре часа, а не сидело сутками в твоих нервных окончаниях.