Читаем Life полностью

Правда в том, что я смотрел на Аниту, смотрел на Брайана, потом снова смотрел на Аниту и думал: ну не могу я ничего с этим поделать. Нам просто придется быть вместе. Я приду к ней или она придет ко мне. Либо так, либо так. Но от этого понимания было только хуже. Несколько месяцев между нами порхали эти искры, и Брайан все больше и больше отступал на задний план. Я сдерживал себя изо всех сил. Оставался у них по три-четыре дня и раз в неделю уходил к себе в Сент-Джонс-Вуд. Не надо нагнетать, итак слишком хорошо видно, что я чувствую. Но вокруг было полно и другого народу, одна нескончаемая гулянка. Брайан просто не мог обходиться без постоянного внимания. Но чем больше он получал, тем больше ему хотелось.

Кроме того, мне понемногу открывались кое-какие нюансы отношений между Брайаном и Анитой. Иногда ночью я слышал глухие звуки ударов, и потом Брайан объявлялся с синяком под глазом. Брайан любил распускать руки с женщинами. Но единственная женщина в мире, на которую я не посоветую поднимать руку, — это как раз Анита Палленберг. После их скандалов Брайан каждый раз выходил в пластырях и синяках. Но я ведь здесь ни при чем, правда? Я там присутствовал только на правах брайановского дружка.

Анита вышла из художественной среды, да её и саму Бог не обидел — она всерьез увлекалась искусством, приятельствовала с современными художниками, крутилась в мире поп-арта. Живописцами были её дед и прадед. Родственнички, которые, насколько я знаю, кончили свои дни в огне сифилиса и безумия. У Аниты самой выходила неплохая графика. Она выросла в большом дедовском особняке в Риме, но малолеткой её перевезли в Мюнхен и отдали в школу для загнивающей немецкой аристократии, из который её потом выперли за курение, пьянство и — о ужас! — езду автостопом. В шестнадцать ей дали стипендию в школе графики в Риме, недалеко от Пьяцца-дель-Пополо, и как раз тогда, еще в нежном возрасте, она начала шататься по кафе и общаться с римской интеллигенцией. «Феллини и вся эта братия», как она говорила. Анита была очень стильной девчонкой, и к тому же потрясающе умела собирать всех вокруг себя, заводить знакомства. Это был Рим периода «Сладкой жизни»92. Она знала всех режиссеров: Феллини, Висконти, Пазолини; в Нью-Йорке она свела дружбу с Уорхолом, поп-артовской богемой и поэтами-битниками. В основном благодаря собственным талантам Анита имела блестящие связи во множестве миров и знала множество разных людей. Бог знает, сколько всего в то время не случилось бы, если бы не она.

Если нарисовать генеалогическое древо хипповой тусовки Лондона, которой он как раз тогда прославился, у корней оказались бы Анита и Роберт Фрейзер, галерист и арт-дилер, вместе с Кристофером Гиббсом, бибилиофилом и антикваром, и еще парой-тройкой важных светских деятелей. И все благодаря контактам, которые они умели налаживать. Анита познакомилась с Робертом Фрейзером давно, еще в 1961-м, когда связалась с ранней поп-артовской компанией через своего парня, Марио Шифано, главного поп-артовского художника в Риме. Через Фрейзера она познакомилась с сэром Марком Палмером, буквальным цыганским бароном, Джулианом и Джейн Ормбси-Гор и Тарой Брауном (героем битловского A Day in the Life). Так что фундамент для встречи музыки и аристократии был уже вложен — музыки, которая с самого начала много значила в артистическом андерграунде, и аристократов, которые были совсем не похожи на обычную знать. Здесь фигурировали три старых итонца: Фрейзер, Гиббс и Палмер, — хотя как выяснилось, двое из них, Фрейзер и Гиббс, в Итоне не доучились, один по своей воле, другого прогнали, — и каждый был сильной личностью с особыми, эксцентрическими талантами. Они не были рождены идти за стадом. Потом был Джон Мичелл, писатель и Мерлин этого круглого стола, Мик и Марианна ездили с ним в паломничества в Херефордшир, чтобы высматривать летающие тарелки и лей-линии93, и все в таком духе. У Аниты была своя парижская жизнь с ежевечерними танцами в едва одетом виде в Chez Regine94, куда её пускали бесплатно. Не менее сладкая жизнь была у нее и в Риме. Она работала моделью, ей давали роли в кино. Люди, среди которых она вращалась, занимались нонконформистским авангардом еще тогда, когда его практически не существовало.

Как раз в то время и начала буйно расцветать нарко-культура. Сначала пришли мандракс с травой, потом кислота— в конце 1966-го, потом, где-то в 1967-м, кокс, а потом герыч — это так всегда, как по расписанию. Помню, Дэвид Корте — создатель моего кольца с черепом и уже столько лет близкий друг — приехал один раз поужинать со мной в пабе недалеко от «Редлендса». Он принял немного мандракса и сколько-то алкоголя, и теперь ему хотелось уронить голову в суп. Помню это только потому, что Мик на себе относил его к машине. Теперь бы Мик такого ни за что не сделал — и я понимаю, вспоминая тот случай, как безумно много времени прошло с тех пор, как он стал другим. Но это все вообще, как говорится, давно и неправда.