Читаем Личный враг Геринга полностью

– Да. И по совместительству – мой ангел-хранитель, моя трижды спасительница. Александра Васильевна…

Молотов подошел к Шуре, взял за руку и так, чтобы услышали все присутствующие, обратился к ней:

– Дорогая Александра Васильевна, благодарю за то, что вы доставили из госпиталя, – на последнем слове он сделал ударение и взглядом убедился, что дошло до всех, – нашего героя и дали возможность пообщаться с ним. Прошу, верните его врачам и проследите за полным выздоровлением.

После чего галантно поцеловал даме ручку… Послам ничего не оставалось, как повторить процедуру за ним и распрощаться с Бесом.

Когда сели в машину и вспомнили этот эпизод, Бессонов воскликнул:

– Шура, они же представляют свои страны! Считай, Англия и Америка тебе руку целовали!

– Вот еду и думаю, где бы помыть…

– Василий, скажи, дорогой, а нет ли по нашему пути приличного ресторана? – повернулся Павел к Тормунову.

– Не положено, – буркнул малоразговорчивый водила.

– Вась, не будь занудой… Ты же слышал, мы только руки помыть… Нам что – через забор в самоволку лазить?

– Есть один, коммерческий. Дорогой – жуть.

– На чай, думаю, хватит, – Бессонов достал из кармана тот самый пухлый конверт.

Василий притормозил у здания с неприметной вывеской «У кота». Спустились в полуподвал. Сумрак, прямо – буфет, слева гардероб и туалеты, справа небольшой, но довольно уютный зал. Пахнет вкусно. Людей немного, точнее, кроме них, всего трое. Вертлявый официант появился из ниоткуда, с блокнотиком в руке и полотенцем на предплечье: «Чего изволите?» Товарищ старший лейтенант в тот вечер изволил все вкусное, что было в меню, бутылочку вина для дамы и лафитник «Столичной» для себя. Правда, предварительно попросил отнести в машину, что у входа, большой бутерброд с ветчиной и бутылку лимонада.

Не «Максим», конечно, но готовят прилично. Бессонов молча налил Шуре в фужер шампанского, себе в рюмку водки. Встал.

– Милая моя Саша. Безмерно рад, что впервые со дня нашего знакомства могу сам угостить тебя. Конечно, это ничто по сравнению с тем, что ты сделала для меня, но поверь, это только начало. За тебя, моя любовь.

Александре были бесконечно приятны слова, но какой-то злыдень-надзиратель внутри пищал: «А ему можно? Голова потом не поедет?» Увидев, что Павел только пригубил водку, успокоилась и, немного стесняясь обилия ножей и вилок, принялась за еду. Чуть погодя спросила:

– Паша, не хочешь обмыть награды?

– Обилие наград обесценивает их значимость. Мне «Отвага» как-то родней и ближе. Очень дорого досталась, достойна быть опущена в благородный напиток в соответствующей обстановке…

– По-моему, ты не прав. Тебе и эти награды не за шарканье ножкой по ковру вручили. Англичане, по-моему, искренне.

– Вот и ты заметила фальшь… Не верю я нашим союзникам.

– Почему?

– Потому, что знаю изнутри… Оставим этот разговор. Такое впечатление, что мистер Стэндли сидит за этим столом. Я его не приглашал. Давай за судьбу, удачу, божий промысел, который свел нас на пыльной дороге…

Долго Павел с Александрой «уговаривали» свои напитки, смакуя блюда и ведя бесконечные разговоры. Совсем как в мирное время. Не знали они, да что они, даже Поскребышев не знал, что в этот самый момент в кабинете Сталина рождался замысел самой грандиозной операции за всю историю Второй мировой войны под названием «Уран». Им еще предстоит принять в ней самое непосредственное участие. А пока они наслаждались миром, тишиной и обществом друг друга.

Каждый день Александра открывала в своем возлюбленном что-то новое. Он оказался великолепным рассказчиком. Шура смеялась и плакала. Казалось, она знала каждый день его жизни и всех его близких. Причем он не только рассказывал, он изображал их в таких подробностях, что, встреть их завтра, Александра без труда узнала и нашла бы с ними общие темы для разговора.

Однажды Павел прочел стихи сестры и свой ответ ей тоже в стихотворной форме. Саша, любительница и знаток творчества Блока и Есенина, была поражена.

– И твоя сестра нигде не печатается?

– Что ты! Записывает в свои девичьи дневники и только.

– А у тебя, случайно, нет псевдонима?

В тот вечер Бессонов поразил ее больше всего. В госпиталь приехали пионеры и давали в палатах раненых импровизированный концерт. К Бесу зашли трое – аккордеонист, пионерка и совсем маленький мальчик без пионерского галстука. Девочка звонким голосом поблагодарила раненых воинов за храбрость и мужество, пожелала им скорейшего выздоровления и прочла стихотворение.

Шура следила за реакцией мужа и поразилась, с каким вниманием он слушал.

Потом слово взял маленький Иван Безымянный. Он не читал. Он запел «Вставай, страна огромная…» тонким, ясным и удивительно сильным голосом. Немного картавил, но это нисколько не портило песню. Павел смотрел на него как завороженный, закрыл рот рукой, а когда дошло до третьего куплета, встал и отвернулся к окну. Его плечи сотрясали беззвучные рыдания.

Шура быстро вручила артистам по шоколадке и выпроводила из палаты – не должны дети видеть, как плачут герои.

– Все, все… Успокойся, – она гладила бесстрашного Беса по спине. – Они ушли…