Читаем Личная терапия полностью

Меня это определенно пугает. Я, как и всякий отягощенный своими заботами россиянин, практически ничего не понимаю в международных делах. Я не знаю внутренней подоплеки событий, которую обычно пытаются упрятать от общественного внимания; я не представляю истинной расстановки сил в глобальном пространстве; я понятия не имею о том, какими путями можно разрешить тот или иной острый кризис. И потому мне трудно судить – действительно ли одна из сторон, которую упорно именуют «страной-изгоем», нарушает международные договоренности, как об этом постоянно твердит другая, более сильная сторона, или ничего этого нет, просто создано «представление», информационный фантом, призванный оправдать определенные действия. В принципе, одинаково вероятно и то, и другое. Современные технологии, работающие со средствами массовой информации, способны сконструировать практически любую реальность. Нас можно убедить в чем угодно. В том, что война неизбежна, и в том, что ее ничего не стоит предотвратить; в том что идет решающая «битва за демократию», и в том, что новая «империя зла» начала завоевание мира. Аргументов для каждой версии – великое множество. Однако, как бы плохо я ни разбирался в этих делах, держать меня за полного идиота тоже не стоит. Есть, на мой взгляд, вполне очевидные исторические закономерности, и по ним, даже не зная всей подоплеки, можно судить о дальнейшем ходе событий. Австро-Венгрия в свое время начала «маленькую войну» против Сербии и через четыре года развалилась на множество независимых государств. Императорская Россия начала «маленькую войну» против Японии, проиграла ее, и закончилось это двумя русскими революциями. Советский Союз тоже начал «маленькую войну» против Афганистана, и где теперь «союз нерушимый республик свободных»? Неужели никто из нынешних аналитиков не видит этого вектора? Мне, в конце концов, все равно, что будет дальше с Соединенными Штатами: у них «комплекс империи», синдром всемогущества, мания государственного величия, переходящая в политическую паранойю. Бог с ними. Вряд ли им сейчас кто-то симпатизирует. Но одновременно я очень хорошо представляю себе и другое. Мир стал слишком маленьким, и разные его части слишком тесно связаны между собой. Он утрачивает устойчивость, каждое перераспределение сил приводит к опасному крену. Хаос уже просачивается в реальность. Близко, по-видимому, то его критическое значение, после которого погрузятся во мрак целые континенты. Причем ситуация ныне уже совершенно иная. Сейчас уже не удастся, как сто лет назад, отсидеться за океаном, рассчитывая, что мировой катаклизм тебя не затронет. Кризисы в Азии громом отдаются в странах Европы. Тихий обвал где-нибудь в Сингапуре влечет за собой цепочку крушений на биржах Лондона и Нью-Йорка. Никто, конечно, не будет особо сожалеть об Америке, но если эта держава «поедет», что лично мне представляется вполне вероятным, волны цунами, образовавшиеся от гигантской воронки, захлестнут всех, в том числе и Россию.

Вот, что сейчас пугает меня больше всего. Что значит наше муравьиное копошение перед надвигающимся отовсюду мраком? Кому понадобится наше «ностратическое кодирование» в новом Средневековье? И стоит ли дергаться вообще, если все, что меня окружает, скоро исчезнет?..

Ответа на эти вопросы у меня нет.

И все-таки на четвертый день я по-немногу осознаю, что больше так продолжаться не может. Если я и далее буду безвольно плыть по течению, погружаясь все глубже и глубже в трясину недавних своих неприятностей, то депрессия, которая меня только еще коснулась, наберет непреодолимую силу и надолго внедрится в сердце.

Я отчетливо представляю, как это произойдет. Мне все меньше будет хотеться двигаться и прилагать к чему-либо даже крошечные усилия: разговаривать, делать что-нибудь, читать, думать, радоваться. Та едва заметная серая дымка, которая сейчас подернула для меня окружающее, незаметно сгустится и превратится в туман, охватывающий собой любые стремления. В нем погаснут все звуки, все краски, все искренние переживания. Я, как и Мурьян, начну воспринимать лишь негативную сторону жизни. Начну видеть в каждом событии только плохое, и объяснять поступки людей исключительно низменными мотивами. Такая эволюция личности практически необратима. Ведь не случайно отчаяние, то есть та же депрессия, считается, например, в христианстве одним из смертных грехов. То есть, тем, чему прощения нет. Пройдет всего несколько лет, и меня действительно нельзя будет отличить от Мурьяна. Я превращусь в такого же озлобленного, вечно недовольного, брюзжащего человечка, которого все сторонятся и с которым стараются не иметь дела.