Таксист ждал меня. Он видит, как я=Шпайк спускаюсь по лестнице, и катит мимо своих коллег прямо ко входу. Те начинают гудеть, открывают дверцы машин, кричат что-то на диалектах и наречиях города, которые я=Шпайк так и не научился различать до конца. Самые грубые ругательства и оскорбительные жесты, присовокупляемые к ним, мне тем не менее известны, хотя весь спектр их применения всегда будет шире горизонта моих познаний. Водитель первого в веренице таксомоторов, мускулистый до неестественности, даже вылез из машины. Бьет ладонью по капоту и во всю силу легких беспрерывно выкрикивает одно и то же выражение, в котором сливаются три слова, — тот, кому оно адресовано, сравнивается с козлом местной породы, ставшим дегенератом в результате близкородственного размножения. Только теперь, когда я=Шпайк дошел до своего такси, мой шофер отвечает жестом, который для меня внове, но сразу же становится понятным. Водитель сует мизинец левой руки в рот и быстро выталкивает и втягивает его, имитируя сосательное движение. И тогда противник перестает злобно вопить, тыльной стороной руки отирает слюну со светло-русых усов, пожимает плечами, отворачивается, с жалостливой ухмылкой показывает на меня и, обращаясь к своим коллегам, выкрикивает длинное, как трель, слово. Ни один слог в нем мне не понятен, но, мгновенно почувствовав стыд, я=Шпайк начинаю догадываться, в какую мишень оно направлено.

2. Благосклонность

Таксист везет меня обратно, пересекая широкую, дикую равнину между аэропортом и первыми нормально застроенными кварталами городской окраины. Сумерки сгущаются. Свалки, пустующие цеха, лачуги и палатки бедняков — все, что возникает справа и слева от магистрали, медленно погружается во тьму. Только костры и костерки, огоньки очагов да язычки пламени на огромных кучах мусора говорят о том, как трудно дается жизнь обитателям отдаленного предместья. Я=Шпайк еду в бывший квартал эгихейцев, в баню к Фредди. Это единственное заведение такого рода, которое иностранцы могут посещать без опаски. Мы, чужаки-старожилы, даже образуем костяк его клиентуры. Местные приходят сюда главным образом с одной целью — показать западным партнерам по бизнесу традиционную для этих краев баню. Появившись у Фредди в первый и, как правило, последний раз и отважившись, не без колебаний, пройти в одну из сумрачных парилен, гости, случается, окидывают меня любопытным взглядом. Однако цвет моей кожи и невозмутимость моего распростертого на лежанке тела они истолковывают превратно. Движимые инстинктивным желанием разузнать как можно больше, они принимают меня, приехавшего сюда много лет назад, за уроженца здешних мест, и я=Шпайк никогда не пытался рассеять это заблуждение.

Фредди рассказывал мне, что до перестройки под баню помещения служили для подсушки окороков и хранения их в холоде. Как реликт той поры в одном из массажных отсеков с потолка свисает крюк. Полы еще старше. В вестибюле они украшены мозаикой и вкупе с расписной плиткой вокруг бассейна свидетельствуют: эгихейцы когда-то возвели это здание как Дом Господень. Разноцветные камешки, великолепный орнамент и богатая символика ничуть не пострадали ни от деревянных сандалий, коими шаркают те, что приходят к Фредди попариться, ни от грубых башмаков тех, кто разделывал тут свиные туши, ни от мозолистых, ороговелых подошв молившихся здесь в еще более давние времена. Произведения искусных мастеров никогда не вызывали у меня желания рассмотреть их получше. Сегодня, нагнувшись, чтобы ощупать онемелый палец правой ноги, я=Шпайк впервые заметил, что небольшая мозаика есть и в раздевалке, которой я пользуюсь уже много лет. Красными и белыми камешками в сером круге выложена женская фигура. Высоко подняв голую ступню, она спешит исчезнуть в воображаемой глубине пола. Локти далеко отведены, словно девушка, напрягая все силы, хочет избежать соприкосновения своего туловища с границами пространства, сквозь которое рвется уйти вниз. Голову она повернула в сторону ровно настолько, чтобы взгляд правого глаза — три белых и один красный камешек — был устремлен назад. Просовывая ноги в ремешки сандалий, я=Шпайк не мог не подивиться тому, что и спустя столетия эта стремглав убегающая заставляет случайного зрителя почувствовать себя покинутым.