Читаем Либгерик полностью

– Тебе не нужно больше приезжать. По крайней мере пока.

– П-почему?

– Потому что мы живем с Мишкой как муж и жена.

Кит молчал. Но это было какое-то яростное молчание. Трубка была наполнена шорохом заряженных частиц, и я боялась, что она сейчас просто взорвется, и все!

И в следующий миг раздался скрежет и удар, за которым последовали гудки. Связь оборвалась. И что-то в мире… ну, в пространстве между Иркутском и Улан-Удэ тоже оборвалось, в небе, лопнуло. И мне было больно, очень.

Я не могла сразу вернуться в дом. Бродила по улицам с нежными весенними березами, лиственницами. Они так тонко и чудесно пахли. Это был какой-то аромат юности, аромат новой жизни… И я думала, что и у меня вот начинается новая жизнь… Но в ней пока не было такого благоухания. От нее на душе было горько. Навстречу мне попадались иркутянки с распущенными волосами, пары, и девушки смеялись, их волосы, глаза, кожа – все искрилось счастьем, молодостью, верой в будущее. А я как будто уничтожила собственными руками свое счастье. И мне казалось, что я слышу какой-то трубный рев кита, выпрыгнувшего из соленого моря где-то на востоке. Хотя киты, кажется, издают звуки только под водой, ну еще вроде бы громко вздыхают, поднимаясь на поверхность…

И в какой-то момент мне захотелось пойти и набрать номер редакции в Улан-Удэ, попросить к телефону Сергея… И все вернуть. Сказать, что это была дурацкая шутка, проверка… Но я уже понимала, что все кончено. Мосты сожжены.

Домой я пришла вечером. И сразу увидела у забора «Волгу». Лиен?

Да, это был он. Как и обещал, он приехал послушать Мишку. Они и сидели за столом, обернулись ко мне, когда я вошла. Я поздоровалась. Лиен сказал, что успел узнать прелюбопытные вещи… И сейчас Мишка повел рассказ как раз о проводах старика. Я вымыла руки, присела к столу, посетовала, что Мишка не достал варенье, привезенное тетей Мэнрэк, сходила и принесла голубичное варенье.

Лиен посмотрел на меня и снова обернулся к Мишке. На Лиене были серые брюки, белый джемпер с золотым знаком на груди слева, какой-то замысловатый вензель, в белой рубашке. И тут я вспомнила, что слышала, будто у корейцев именно такой цвет траура – белый. Тем чернее были его волосы. И еще белее виски, словно к ним прилипли лебединые перышки. Я легко представила Лиена в белом отутюженном халате, в докторской шапочке. От него исходило ощущение чистоты и спокойствия. И странно было вспомнить, что этот человек когда-то мечтал вызволить у врагов какую-то картину и что он вообще страстный собиратель живописи.

Мишка рассказывал:

– Мы сели в лодку и поплыли против течения. Прямо отсюда, ага. Дошли до плотины. Амака, ну дедушка по-нашему, вылезать не стал, я перетащил его в лодке, и мы пошли дальше. Вот видим – море. Амака спросил, какое это. Я подумал, что уже соленое, ведь там все быстро делается. Да тут мне кума говорит: нет, зачем, ага? Байкал.

– То есть?.. – проговорил вопросительно Лиен.

– Кума? По-русски нерпа, так. И мы пошли по морю. Да как раз поднялась волна, вот-вот перевернемся совсем. Тут смотрю, корабль идет, ага. Нам машут, давайте сюда. Мы причалили к борту. Я смотрю, у матросов одежда обледенелая, волосы в ледяных сосульках, на ресницах льдинки такие тяжелые, что глаза они с трудом открывают. Трап нам спускают. А старик подняться не может. Срывается. Лодку качает, корабль качает. Тогда они веревку кинули, я старика обвязал, они его подняли и трап убрали, меня пускать на корабль не хотят. Я смотрю, название на борту – «Сталинградец», ага!

До этого я слушала Мишкину сказку рассеянно, а тут подобралась. Ведь «Сталинградец» был сейнер, и он затонул, погибла вся команда, набранная из ольхонских жителей… Что он несет?..

– Ну, стал кричать им, чтобы они меня взяли и довезли нас до устья, нам далеко еще надо, не это море-то, а соленое. А волны мою лодку захлестывают. То вверх взлетаю, то вниз падаю. Они мне отвечают, не знаем, спроси у бабушки. Где она? На острове. И я поплыл к острову. Кума мне путь указывала. Тут и море поутихло. Смотрю: дом на берегу в песке весь. Ага, что-то знакомое. Вышел, стучу. Появилась… – Мишка взглянул на меня. – Песчаная Баба. Снова по животу меня погладила, как давно, когда мы вот с Лидой и друзьями там на коньках бегали, к ней ночевать пришли. Тебе, говорит, рано, зачем пожаловал? Энекэ, отвечаю, я не за себя иду, за старика из города. Гэ! Гэ! Это она удивилась. Как мне уверить? Спой, отвечает Баба Песчаная. Я запел: