Читаем Либгерик полностью

И мы подошли к костелу. Мишка задирал голову, рассматривая его краснокирпичное тело. Снег падал ему прямо в глаза. Он смахнул снежинки варежкой, что я успела ему связать, а то он ходил в брезентовых рабочих рукавицах. Под мышкой он держал мои валенки. Нет, наверное, с валенками не стоит туда идти, спохватилась я. Но Мишка уже читал афишу. Концерт органной музыки шел прямо сейчас. Он глянул на меня из-под нависающей кроличьей шапки. И я взялась за ручку и потянула на себя тяжелую дверь.

К нам вышла тетенька с высокой прической, с цветастым платком на плечах, в вязаной кофте, темной плотной юбке.

– Уже идет, что вы! Опоздали.

Я сказала, что у нас нет еще билетов, просто мы случайно… то есть не случайно… ну, в смысле…

– Нам Генрих посоветовал, ага, – сказал Мишка.

Женщина посмотрела на него озадаченно.

– Рижский мастер. И таллинский, – добавил Мишка.

– Хм, – произнесла женщина, хлопая веками в голубых тенях. – Я знаю только Генриха Шютца. Как раз его произведения сегодня в программе наряду с другими исполнителями немецкого барокко, Генделем и Бахом.

– Бахом? – переспросила я и широко, глупо улыбнулась.

– Вы и с ним знакомы? – спросила эта дама.

– О, просто вспомнила, – объяснила я, – у нас на Ольхоне жил немец с такой кличкой.

Лицо дамы скривилось.

– Кличкой?

– Ну прозвищем.

– Отчего же?

– Он любил слушать одну и ту же пластинку Баха.

– А! Вот оно что. – Женщина покровительственно улыбалась, разглядывая нас, особенно Мишку с валенками под мышкой. – Так вы с Ольхона, островитяне, так сказать?

Я кивнула.

– Хорошо. Я вас пущу, – сказала женщина. – Только, ради всего святого, оставьте валенки в гардеробе, хорошо?

– Но не соболей, – сказал Мишка.

Женщина воззрилась на него.

– Что вы имеет в виду?

– Соболей, – сказал Мишка и вытащил из-за пазухи сверток.

– Пра-а-вда? – изумленно спросила она. – Так вы охотник?

– Да, – сказал Мишка.

Мы разделись и прошли в зал следом за этой доброй дамой, не взявшей с нас даже денег. На нас сразу обрушился вихрь звуков. Мишка аж пригнул голову с торчащим черным вихром, – я недавно постригла его, обрезала отросшие в тайге волосы. Дама провела нас и указала пустые места. Мы уселись. В зале свободных мест почти и не было. Все взоры были устремлены на орган, великолепно серебрящийся своими гигантскими флейтами под светом ламп на софитах. За органом чернела маленькая фигурка исполнителя. И это была женщина.

– Аси![16] – резко воскликнул Мишка.

В это время как раз была пауза. И зал зааплодировал. Мишка испуганно посмотрел на меня, как будто его возглас и был причиной аплодисментов. У женщины оказалось лицо с раскосыми глазами. Она благодарно кивнула залу, но не встала, а, выждав, когда аплодисменты начнут стихать, опустила пальцы на клавиши – и они тут же взорвались гудящими звуками.

Мишка сгорбился на своем месте, втянул голову в плечи. Глаза его сверкали в сумраке. Да и на меня, честно говоря, это произвело ошеломляющее впечатление. Вживую я никогда не слышала органной музыки. Хотя наши девочки из училища ходили на концерт в костел и делились потом восторгом. И Полинка с ними была. А у меня как раз случилось цунами: начались месячные, и, как обычно, в этот первый день я чувствовала себя ужасно. Я даже в училище не пошла.

И сейчас после второго или третьего произведения у меня возникло такое жуткое предчувствие – внеурочного цунами.

Пол под нами дрожал и вибрировал. Казалось, что и стены ходуном ходят, а потолок вот-вот осыплется или вообще башню сорвет, и она ракетой умчится в мировое пространство.

И ведь Мишка так и сидел, вцепившись в подлокотники кресла, словно и вправду этот костел уже разгонялся на взлетной полосе.

И вдруг я заметила, что глаза его крепко закрыты. С испугу, что ли? Или спит? Я уже хотела толкнуть его, но передумала, снова обратив внимание на его руки.

Концерт продолжался.

А Мишка так и сидел с закрытыми глазами, скрючившись.

Что-то в этой музыке было поистине чудовищное. Как всего один человек, как он, она, десятью-то пальцами вызывает такие хоры? Сколько голосов рвутся из труб! И она собирает их непостижимым образом воедино, гнет, как некую волну – сначала вот будто глиняную, и уже невесомую, эфемерную, – и гладит, гладит волну руками, пальцами, так издалека кажется, и уже не одна волна, а десятки разбегаются по всему залу, под нашими ногами, всплескивают у стен, вздымаются до сводов, где снова смыкаются словно бы под руками уже другого повелителя, другого музыканта. И мы все сидим в такой невероятной колбе звуков. И эта колба готова взмыть медленно, как батискаф в море звуков. Или даже – в космос, будто странный летательный аппарат.

И вдруг все рушится. Просто поют какие-то дудки, играют дудочники где-то в деревне, ничего грозного, все мирно и мило…

Наконец последние звуки истаяли…

Зал аплодировал. Музыкантша встала и обернулась к слушателям, слегка поклонилась, хрупкая, как странная птица. Ей поднесли цветы, она снова поклонилась. Зал еще какое-то время аплодировал. Потом музыкантша ушла, и все начали расходиться.

А Мишка сидел в той же позе.

– Миша, – позвала я его.