— Видишь ли, ты живёшь одна, — медленно продолжал Колыванов, избегая смотреть ей в глаза, — и я подумал, что, может быть, ты смогла бы стать… этим человеком. В конце концов разлука с сыном могла пробудить в тебе желание повторного… материнского опыта, — наконец он решительно тряхнул головой и устремил на неё прямой взгляд, исполненный дерзости и одновременно опаски. — Ну, ты уже вполне поняла меня. Будешь думать или дашь ответ сразу?

Раскрасневшаяся баба Дуня только и ждала момента, когда он закончит говорить и она сможет вставить слово:

— Да как же быть с годками-то моими, Андрей? Ведь шестьдесят семь лет не шутка. Неровен час помру. Отдают ли детей старикам-то?

Колыванов с облегчением выдохнул, увидев, что она готова согласиться. Но тотчас вновь помрачнел.

— Да, с этим может возникнуть проблема, — пробормотал он задумчиво. — Признаюсь честно, я и сам не уверен, что комиссия утвердит твою кандидатуру в качестве удочерителя. Но будем стараться, бороться, рога обламывать — куда ж деваться-то? Мне, главное, хотелось понять, согласна ли ты сама. И теперь вижу, что был прав, когда подумал о тебе. А с юридической стороной дела можно справиться, если захотеть.

Он улыбнулся и подмигнул тётке.

Дальнейший разговор касался частностей и деталей прошлого девочки, которые всё уточняла и выспрашивала баба Дуня, ужасаясь каждому получаемому ответу. Когда беседа подошла к концу и гостья уже встала, собираясь направиться к двери в сопровождении хозяина, опять послышались таинственные скребущие звуки из-за стены в углу комнаты.

— Да кто это у тебя в углу скребётся-то? — не утерпела баба Дуня. — Мышей развёл, что ли?

— Что? Ах, это. — Колыванов отмахнулся. — Да, может, и мыши. Иногда слышу их. Но не видел ни разу. Итак, жди от меня звонка, и в ближайшие дни съездим с тобой в детский дом: я вас лично познакомлю. Антонина очень замкнута и пуглива, так что ты уж смотри, постарайся сразу с ней подружиться. А я и намекал уже ей насчёт тебя. Не знаю вот только, поняла ли.

С этими словами он распахнул дверь и остановился на пороге как вкопанный. Выглянув из-за его плеча, баба Дуня вскрикнула и попятилась. Позже, размышляя над увиденным, она поняла причину странного поведения племянника, когда он впускал её в квартиру. Вероятно, такую картину на своём пороге он встречал уже и раньше, и неоднократно, быть может.

Картина была не из приятных: на полу лестничной площадки, прямо перед входной дверью квартиры Колыванова, лежал ещё тёплый труп кошки с распоротым брюхом и с вывороченными наружу кровавыми внутренностями. Резкий запах потрохов стоял в воздухе. Повсюду виднелись пятна, полосы и брызги крови животного, убитого и выпотрошенного, очевидно, совсем недавно и прямо перед дверью.

Глава 21

Поначалу Лярва не имела ясного и определённого плана по возвращению статус-кво. Она не столько знала, сколько чувствовала, что сложившееся положение вещей её не устраивает и должно быть изменено. Но как она добьётся этого изменения, какие действия должна предпринять для торжества своей воли и своей правды, не имела представления. При всём своём алкоголизме, при всей затуманенности и начавшемся угасании самой способности к мышлению она ясно сознавала, что Колыванов не остановился, что он принципиально продолжает следствие и ведёт дело к её аресту и уголовному судебному процессу. Поэтому на первых порах, после бегства из собственного дома — бегства от журналистов, от общественного преследования и вообще от легального, открытого существования, — её силы были сосредоточены на том, чтобы просто выжить. Она оказалась без крыши над головой, без работы, без куска хлеба, но по-прежнему с железною волей к торжеству собственной силы над чужой слабостью. При этом она была совершенно лишена сомнений в своей правоте и своём праве.

Она перебралась из деревни в город, где мало кто её знал и потому снижалась вероятность быть узнанной и арестованной. (В этом и заключались худые следствия широкой славы судебного процесса — ведь шквал общественного внимания вынудил Лярву сбежать из деревни в город, то есть именно туда, где жили все её «обидчики» и где теперь проживала её дочь.) Ночевала она на вокзале, на чердаках и в подвалах и в конце концов обосновалась окончательно в водопроводных и канализационных колодцах. Ночёвки в колодцах на куче гниющего тряпья, питание помойными отбросами, общение и попойки с отверженными представителями человечества, вечные грязь, вонь и беспросветность, но главное — постоянное сосущее чувство голода стали её уделом, столь же ужасным, сколь и ожесточающим. Ступив за черту нормы общественной жизни, она стала приближаться и к черте нормы психической стабильности. Смрад, мрак, вши, водка и свирепый голод приближали низвержение в пропасть самой личности. Она катилась вниз стремительно — и столь же стремительно приближалась развязка сложившейся ситуации. Адовы муки повлекли за собой и адовы действия.