Читаем Лягушки полностью

– Но это слишком жестоко!

– Разве мы хотим быть жестокими? У вас в армии такая жестокость не нужна; в городе такая жестокость не нужна; в других странах тем более такая жестокость не нужна – эти женщины за границей думают лишь о забавах и наслаждениях, и как бы государство ни поощряло, никто не рожает – но мы в китайской деревне, и имеем дело с крестьянами. Попробуй расскажи им горькую правду, объясни политический курс, хоть все подметки стопчи, все губы сотри – кто тебя слушать будет? Ты спрашиваешь, как быть? Не контролировать рост населения нельзя, не проводить распоряжения государства нельзя, не выполнять указания начальства нельзя, и как, скажи, нам быть? Тех, кто проводит планирование рождаемости, днем поносят, тыкая в спину, вечером, когда идешь по темной дорожке, могут исподтишка кирпичом запустить, даже пятилетний ребенок может шилом в ногу пырнуть – тетушка задрала штанину и обнажила багровый шрам на икре – видел? Это не так давно один косоглазый пащенок из Дунфэнцуня отличился! Помнишь еще тот случай с женой Чжан Цюаня? – Я кивнул, припоминая случившееся десять с лишним лет назад в бушующей реке. – Ясное дело, она сама в реку сиганула, а мы ее оттуда вытаскивали. Но Чжан Цюань вместе со своими деревенскими утверждают, что это мы спихнули Гэн Сюлянь в воду и утопили, они еще коллективное письмо написали с отпечатками пальцев кровью и направили прямиком в Госсовет, сверху назначили разбирательство, что тут поделаешь, пришлось сделать Хуан Цюя козлом отпущения. – Тетушка закурила, яростно затянулась, и сигаретный дым окутал ее исполненное муки лицо. Она и впрямь постарела, из уголков рта на подбородок пролегли морщины, под глазами набухли мешки, помутившийся взгляд. – Я столько усилий затратила, чтобы спасти Гэн Сюлянь, одной крови взяла пятьсот кубиков. У нее был врожденный порок сердца. Делать нечего, пришлось выплатить Чжан Цюаню тысячу юаней, а в ту пору это была сумма немаленькая. Чжан Цюань деньги взял, но униматься и не думал, погрузил тело жены на тележку, взял с собой трех дочек, одетых в траур, и отправился скандалить к зданию уездного парткома. И как раз наткнулся на руководителя присланной в уезд инспекции по проверке работы по планированию рождаемости. Из управления общественной безопасности прислали старенький джип, и нас с Хуан Цюя и Львенком доставили в уезд. Полицейские с каменными лицами, сквернословят почем зря, толкаются, мы у них чистые преступники. Один из уездного начальства ко мне обращается, а я повернула голову и говорю, мол, с тобой разговаривать не буду, мне начальство провинции надобно. И ворвалась к этому начальству в кабинет. А он сидит на диване, газетку почитывает. Глядь, а это Ян Линь! Замгубернатора провинции стал, кожу нежную отрастил. Тут я вышла из себя, слова посыпались, как из пулемета. Вы, мол, сверху спускаете указание, а мы внизу бегай сломя голову, вещай, пока губы не сотрешь. Хотите, чтобы мы говорили о культуре, о политике, веди в массах идеологическую работу… Вам чего, стоять да говорить – спина не болит, вам детей не рожать и как, мать твою, больно, когда отдерут, не понять! А ну сами попробуйте! Мы стараемся, не щадим себя, нас и ругают, и бьют, бьют жестоко, до крови, а случись что, начальство не только не заступается, наоборот, принимают сторону этих проныр и сварливых баб! Вам на нас наплевать! – В ее голосе зазвучали нотки гордости: – Другие при начальстве пикнуть не смеют, но это не про меня! Чем больше я смотрю, как чиновные в красноречии упражняются, тем больше – не хочу сказать, что сама блистаю красноречием, – тем больше накапливается горечи в душе. Я и говорила, и плакала, и показывала ему шрам на голове. Чжан Цюань меня дубинкой по голове огрел, разве это не противозаконно? Мы в реку прыгали, чтобы спасти ее, я ей пятьсот кубиков крови пожертвовала, разве это не высшее проявление доброты и великодушия?

Тут я разревелась в голос, – продолжала тетушка. – Лучше, говорю, на трудовое перевоспитание отправьте или в тюрьму посадите, все равно я этим заниматься не буду.

У этого Ян Линя от моих речей слезы на глаза навернулись, он встал, налил мне воды, принес из туалета выжатое горячее полотенце и сказал: «Работу на низовом уровне действительно проводить непросто. Председатель Мао сказал: „Серьезным вопросом является воспитание крестьянства“. Ты, товарищ Вань, подверглась несправедливостям, я тебя понимаю, уездное начальство тоже понимает, мы ценим тебя очень высоко. – Он подошел, присел рядом и спросил:

– Не желаешь ли ты, товарищ Вань, поработать вместе со мной на уровне провинции?»